Вышивка бисером на кофточках

A- A A+


На главную

К странице книги: Михалкова Елена. Котов обижать не рекомендуется.




Елена Михалкова

Котов обижать не рекомендуется

Спасение одного кота не изменит мир.

Но мир, несомненно, изменится для этого одного кота.

Неизвестный автор 

С чего это вы взяли, что оно не изменит мир?

Неизвестный кот  

Глава первая,

в которой Кот находится 

Котенок не мяукал. Затаился под перевернутой доской, в прошлой жизни служившей бортиком песочницы, и безмолвно таращился на Свету.

Она бы и не заметила его, если б не решила сфотографировать лужу. Лужа как лужа… Вот только в ней отражается облако, похожее на бегемота.

По-хорошему, ей следовало бы уже мчаться к машине, а не замирать над лужами на старых детских площадках. В небе над городом с утра клубилось какое-то адское варево. Тучи вскипали, бурлили и переливались через край небесной кастрюли теплыми ливнями. Вот снова хохотнул гром, готовясь сбацать безумный джаз на жестяных крышах.

«Всего на секундочку!»

Света присела на корточки, передвинулась, ища ракурс.

И вдруг увидела котенка.

Он сидел, нахохлившись, под облупившейся доской, и был похож на совиного птенца. Слипшаяся от воды шерсть перьями торчала во все стороны.

От неожиданности она чуть не упала в соседнюю лужу.

– Ой! Кис-кис-кис!

Котенок не шелохнулся.

Света поспешно убрала камеру.

– Кис-кис… Ты чей? Иди сюда!

Она осторожно протянула руку. Пальцы коснулись мокрой шерсти.

Света замерла, опасаясь, что бедолага начнет кусаться от страха. Но ничего не случилось. Она осторожно обхватила теплое тельце и вытащила наружу.

– Какой же ты маленький!

И промокший. Он по-прежнему не сопротивлялся, только приоткрыл пасть, словно собираясь мяукнуть. Вблизи он больше походил на воробья, чем на совенка. И расцветка у него оказалась воробьиная: серо-коричневая.

Она огляделась. Может, неподалеку обнаружится хозяин котенка? Или из подвала покажется кошка-мать, вспомнив о родительском долге?

Но все подвальные окна были наглухо заложены, а из потенциальных хозяев присутствовал только мальчишка лет десяти, выписывавший круги по лужам на велосипеде.

– Мальчик! – окликнула Света и поднялась. – Это не твой котенок?

– У меня собака! – с достоинством отозвался владелец велосипеда. – Лабрадор!

И укатил, тренькая звонком.

Вверху оглушительно громыхнуло. Света вздрогнула, прижала к себе найденыша и быстро пошла к машине. Не оставлять же его здесь…

И тут без дополнительных предупреждений сверху обрушился водопад. Тяжелые струи впились в асфальт. Водосточная труба запела высоким чистым голосом. Сирень в палисаднике звонко захлопала всеми листьями: ливень! да здравствует ливень!

За одну секунду Света вымокла насквозь. Куртка захлюпала, словно собираясь вот-вот разрыдаться от обиды, а джинсы отяжелели и мешали бежать. Пока девушка в поисках ключей шарила свободной рукой по карманам, на нее вылилось, по ее ощущениям, еще примерно пятьсот литров свежей дождевой воды.

Наконец ключи нашлись. Машинка чирикнула, признавая хозяйку, и Светлана нырнула внутрь.

– Фууух!

Котенка она выгрузила на соседнее сиденье и первым делом проверила камеру. Слава богу, кофр не протек.

Когда-то Света не пожалела денег на скучную черную сумку и с тех пор ни разу не раскаялась. Сумка оказалась удобной и надежной, а неброский вид тоже служил хорошую службу: поди догадайся, что в таком затрапезном чехле прячется профессиональная техника.

– Что, вымокли мы с тобой? Иди-ка сюда, блохастый! Проведем первичный осмотр пациента.

Пациент пискнул, когда его взяли на руки. Но отбиваться не стал и позволил осмотреть себя со всех сторон.

Что ж, самый обычный полосатый котенок. Два пучка усов и хвост ершиком. Только вышивка бисером на кофточках взгляд на удивление осмысленный. Казалось, котенок тоже смотрит на Свету изучающе и прикидывает, годится ли ему такая хозяйка.

– На лишайного ты не похож, – констатировала Света и вернула зверька на место.

Тот фыркнул. И немедленно принялся вылизываться в тех местах, где шерстку осквернило прикосновение ее пальцев.

– Ну и что мне с тобой делать? Взять тебя я не могу. Меня целыми днями нет дома. Понимаешь?

Котенок завалился на бок, непринужденным движением профессиональной балерины вскинул вертикально заднюю лапу и лизнул то место, которое у человека называлось бы «под коленкой».

Света наклонилась к нему.

– Ты меня слышишь, чучело?

Полосатый оторвался от своего занятия и скептически посмотрел на девушку. Это был очень выразительный взгляд. «И чего мы ждем? – говорил он. – Почему не едем? Я весь промок».

Света вздохнула и повернула ключ зажигания.

В квартире найденыш повел себя как взыскательный клиент, только что вселившийся в сомнительный отель. То есть пошел обследовать комнаты с таким видом, будто не ожидает увидеть ничего хорошего.

А Света рысью помчалась на балкон и раскопала в шкафу старую кювету. Кювета сохранилась еще с тех времен, когда они с папой сами проявляли и печатали фотографии.

– Газеты-газеты-газеты, – бормотала Света, бегая по комнатам и пытаясь отыскать хоть одно печатное издание. Но – увы – газет в ее доме не водилось.

Она заглянула в кухню. Котенок вынюхивал что-то в углу за холодильником.

– Нет-нет-нет! Туалет не там!

Подхватила котенка под живот и сунула в кювету.

– Все свои дела будешь делать здесь. Ясно?

Света была очень убедительна. Человек, который месяц назад закончил ремонт кухни, не может не быть убедительным.

– Ты должен меня слушаться. Я здесь хозяйка!

С грацией лошади, берущей первый приз на скачках, котенок перемахнул через бортик. Вскинул хвост и не спеша направился в облюбованный угол.

– Не сметь! – взвыла Света и попыталась сцапать кота.

Рука ее схватила воздух. Полосатый просочился в щель и растворился в темноте.

– А ну выходи! – грозно сказала Света, прильнув щекой к холодному белому боку холодильника.

В глубине у стены что-то прошуршало.

– Выходи, тебе говорят! Сейчас холодильник отодвину!

Если бы Света точно не знала, что коты не умеют смеяться, ей бы показалось, что из щели раздался смешок.

Она поднялась, отпихнула кювету и отправилась на поиски телефона. Пора подключать опцию «звонок другу».

Дроздов взял трубку сразу.

– Леша, у меня котенок, – трагически сказала Света.

– Поздравляю! – отозвался веселый голос.

– Он наглый! Он везде ходит!

– Поставь ему лоток.

– Да не в этом смысле. Он все исследует!

– А ты чего ожидала? – удивился Лешка. – Это животное, оно изучает границы своей территории.

– Я ожидала благодарности за спасение его жалкой жизни, – огрызнулась Света. – И это не его территория, а моя!

– Забудь слово «мое», если решила завести кота, – посоветовал Дрозд.

– Я не решала!

– Тогда откуда он у тебя?

Света рассказала.

– И теперь он сидит за холодильником и не желает выходить!

– Спокойно, без пены! Выйдет. Дай ему время. Еду приготовила?

– Да… – растерянно отозвалась Света. Лешкина манера перескакивать в разговоре с одной темы на другую всегда выбивала ее из колеи.

– Какую?

– М-м-м… Суп из грибов и овощной салат. А что?

Лешка тяжело вздохнул в трубку.

– Ко-ту! – раздельно сказал он. – Коту ты какую еду приготовила? Даже при твоем неумении обращаться с животными вряд ли ты станешь кормить своего подобранца овощным салатом.

– Я умею! – возмутилась Света. – Однажды мне оставляли мопса! На целую неделю.

– Мопс не в счет, – отрезал Дрозд. – У кого не было кота, тот ничего не знает о животных. Так что ты для него приготовила?

– Кажется, в холодильнике было молоко…

В трубке повисло тяжелое молчание.

– Лешенька, – взмолилась Света, – я в самом деле не знаю, чем его кормить! Давай ты приедешь и все мне расскажешь.

В трубке еще помолчали.

– Пользуешься моей слабохарактерностью, – наконец констатировал Дрозд.

– Добротой твоей безмерной, а не слабохарактерностью! – обрадованно сказала Света, поняв, что помощь придет.

– И тем, что падок я на лесть, – с грустью добавил он. – Черт с тобой, сейчас приеду. И не вздумай поить его молоком!

…Полчаса спустя в дверь позвонили. Как обычно, Дроздов едва не снес плечом вешалку, посоветовал Свете поставить ее в другое место и получил в ответ, что другого места в квартире нет, а он медведь неуклюжий.

Это был ритуал. Их обычное приветствие, означавшее: «У меня все в порядке» – «И у меня все в порядке». Если бы Лешка не задел вешалку, Света решила бы, что случилось что-то серьезное.

Из всех друзей Лешкой звала его она одна. Для прочих он был Дрозд. Во-первых, потому что Дроздов. Во-вторых, потому что поет.

Дрозд пел везде. Еще в школе на каждом уроке насвистывал под нос, отбивая пальцами ритм на парте.

– Дроздов! – взывала химичка, стоя лицом к доске. – Опять художественный свист!

Лешка смущенно умолкал. Но через пять минут задумывался, и тишину снова нарушали негромкие трели.

Внешне Дроздов ни капли не походил на певчую птицу. Был он высоченный, долговязый, с лохматой шевелюрой, летом выгоравшей до пшеничных прядей, и синими глазами. За пару солнечных недель Лешка успевал загореть так, что глаза тоже казались выгоревшими до светло-голубого, речного цвета.

И к тому же громкий, шумный и ужасно неуклюжий. Он хохотал так, что птицы в панике взлетали с деревьев, а прохожие вздрагивали и ускоряли шаг. Под ним рушились школьные стулья, а в его руках куртки сами расходились по швам. Он единственный из всей параллели ухитрился сломать физкультурного «козла», прыгая через него. И пока физкультурник ПалАлексеич обливался слезами над безвременно погибшим снарядом, Дрозд стоял рядом с сокрушенным видом и насвистывал что-то горестное.

При том его любили и одноклассники, и учителя. Первые прощали ему дружбу с девчонкой, вторые – прогулы и мелкие школьные проказы.

Преподавательница русского и литературы, прозванная Буратиной за выдающуюся носатость, даже взяла на себя благородную миссию очистить речь Дроздова от «нелитературных выражений». «Алексей, ты можешь разговаривать на правильном русском языке! – убеждала она Дрозда. – Бери пример с Морозовой!»

«А у меня что, неправильный?» – удивлялся Лешка.

Буратина всплескивала руками.

«Когда я тебя попросила принести журнал из учительской, что ты мне ответил? «Метнусь кабанчиком!»

«Ну так я и метнулся», – ухмылялся Дрозд.

«Алексей, я прошу, не надо этой специфической лексики! Она тебе не идет. И весь класс потом за тобой повторяет».

Словечки и выражения Дрозда действительно цеплялись за язык с такой же легкостью, как созревшие репейные колючки – за штаны. Леру Ивашину из соседнего «Б», худую, длинную ханжу с вечно поджатыми губами, Лешка как-то обозвал «три метра сухостоя». Прозвище привязалось на все оставшиеся школьные годы, а потом плавно переехало за Ивашиной в институт.

Но все старания учительницы были напрасны. Дрозд оказался неисправим – к большому удовольствию всего класса.

Единственным человеком, ненавидевшим Дроздова от всей души, была Вика Ковальчук.

С пятого класса Вика с гордостью носила кличку «отпетая». И считала своим долгом время от времени подтверждать ее. Просто чтобы не забывали, кто в классе главный.

Главная – она, Вика. Хочет – казнит, хочет – милует. Ковальчук завела себе собственную гвардию, состоявшую из трех сильных девочек, и с их помощью милосердно правила классом.

Или почти милосердно. По вечерам Вику лупила вечно полупьяная мать, а днем Ковальчук отрывалась на одноклассниках.

Ей нужно было не так уж много: чтобы признавали ее власть и словом, и делом. То есть соглашались с тем, что Вика имеет право залезть в чужой портфель, вытряхнуть оттуда учебники и позаимствовать без спроса ручку. Что она может занять любую парту, стоит ей только пожелать. Или выкинуть кого-нибудь из очереди в столовой, заодно отобрав булочку с сахарной посыпушкой.

На эти не слишком большие жертвы шли почти все. Никому не хотелось заполучить во враги страшную Ковальчук: низкую, широкоплечую, с глазами навыкате. Тем более, что ее гвардия всегда держалась при ней и подчинялась одному щелчку Викиных пальцев.

Среди тех, кто проявлял непонятное упрямство, была Светка Морозова. Как-то раз, когда Вика собралась провести ревизию ее портфеля, Морозова вдруг словно взбесилась: вырвала сумку из рук Ковальчук и выбежала из класса. Мало того, что прогуляла русский, так еще и было бы из-за чего беситься! Ничего такого особенного Светка в портфеле не держала.

После этого Вика официально назначила Морозову на роль школьной дурочки. Светка давно раздражала ее. Высокая, молчаливая дылда, и вечно держится сама по себе. Русичку вместе со всеми не травит. За школой не покуривает тайком от директора. И вообще чокнутая. Разве нормальный человек будет подбирать каштаны на улице и рассовывать их по карманам? Однажды физкультурник отправил девчонок на турник, так Морозова перевернулась вниз головой, а из нее каштаны посыпались. Ну не дура?

Одна привычка Светки особенно выводила Вику из себя. Морозова могла всю перемену таращиться в окно, как слабоумная. Или на школьном дворе уставится на что-то – и смотрит, смотрит, смотрит… Ковальчук несколько раз походила, приглядывалась. Ничего там не было! Ну, обшарпанный бок уличной скамьи. Или ветка в инее. Или и вовсе кирпич! Валяется в замерзшей луже, а Светка присела рядом на корточки и лыбится. Ну не дура?

Вся, вся Морозова, от коротко стриженых волос («фу, тифозная») до грубых туфель («фу, лошадь») вызывала у Вики необъяснимую антипатию.

А после выступления русички антипатия перешла в ненависть.

Трепетной Буратине сорвали урок. Взбешенная поведением класса, та заявила, что перед ней сборище питекантропов. «Одна Морозова – утонченная натура! – пылко воскликнула учительница. – Луч света среди вас!»

«Что же вы делаете-то, Людмила Прокофьевна, – с тоской подумал «луч света». – Зачем вы меня так подставляете?»

И умоляюще посмотрел на учительницу, взглядом упрашивая ту замолчать.

Но носатая Людмила Прокофьевна обладала чуткостью кастрюли и смысла взгляда не уловила.

– Утонченная! – настойчиво повторила она. – Начитанная! Образованная! Вы все ей в подметки не годитесь!

И торжествующе оглядела класс, довольная тем, что донесла до глупых семиклассников истину.

Тут-то Вике и стало ясно, что с обнаглевшей Морозовой пора что-то делать. Утонченная она… Кобыла дурковатая!

После уроков Ковальчук подстерегла Свету в раздевалке. Встала в дверях, выдвинув на аванпост преданную гвардию: Ленку Бахтину и Наташу Каплун, угрюмых крепких девиц, здоровенных, как тролли. И скомандовала, упиваясь моментом:

– Давайте!

Бахтина и Каплун зажали Светку в углу. Вика подошла, не торопясь, обшарила карманы ее паршивенькой курточки и вытащила все сокровища: штук восемь каштанов. Морозова отчаянно вырывалась, но не издала не звука. Что Вике и требовалось. Она знала, что такие, как Светка, на помощь звать не будут: слишком гордые.

– А говорят, во Франции каштаны едят, – задумчиво сообщила она, подкидывая гладкое коричневое ядрышко. – Может, и ты их жрешь? А, Морозова? Давай попробуем?

И подошла к Светке, приноравливаясь, как бы ловчее напихать дуре в рот парочку каштанов.

Сзади что-то просвистело и больно ударило Вику в спину. Ковальчук отскочила и обернулась.

В дверях возвышался лохматый Дроздов. Портфель, который он швырнул в нее, валялся в углу.

– А ну отпустили ее, живо, – тихо приказал он.

– Ты, Дрозд, офигел?!

Дроздов не стал больше тратить времени на уговоры. На его стороне была сила. На стороне Вики Ковальчук только глубокая убежденность в том, что такие парни, как Дрозд, не трогают девчонок.

В столкновении этих двух преимуществ сила победила. Дроздов попросту растолкал Вику, Наташу и Лену. Все трое обнаружили себя валяющимися на полу под чужими куртками. Это было не больно, но очень обидно. А Дрозд молча подобрал рассыпавшиеся каштаны, закинул портфель за спину, взял Морозову за руку и вывел из раздевалки.

Вике ни разу не доводилось получать в школе такой отпор. Она поднялась и накинулась на Бахтину с Каплун:

– Что разлеглись, дуры?! Вставайте!

И обматерила неповинных Ленку с Наташкой.

Но Светку с тех пор обходила стороной. Стало ясно, что тифозную Морозову Дрозд взял под свое покровительство.

Вика никак не могла понять, отчего Дроздов выделил эту долговязую уродку из всех девчонок их класса. На следующий день после происшествия в раздевалке они сели вместе. Вика с отвращением наблюдала, как Морозова смеется его шуткам, а Дрозд паясничает, довольный, что развеселил ее.

Ковальчук настроила своих приспешников, и те пытались дразнить Дрозда и Морозову. Для разминки – «тили-тили-тесто», а потом и похлеще. Но не прижилось. Не было у этих двоих никакого тили-тили-теста, а было что-то другое, Вике непонятное и оттого бесившее ее.

До конца четверти ей так и не удалось придумать, как разобраться с ними. А потом Дрозд со Светкой неожиданно ушли из школы. У Морозовой умер отец и семья переехала в другой район, а Дрозд, как говорили, перешел с подругой «за компанию».

Ну не идиот ли? Вика окончательно убедилась, что два придурка нашли друг друга, и продолжала владычествовать над покорным классом. О своем унижении в раздевалке она постаралась забыть.

…В пакетах оказался корм, две миски, шампунь от блох, лоток, игрушки для котенка и какие-то гранулы в пакете.

– Наполнитель, – пояснил Лешка. – Удобнейшая вещь. Ну, где твое приобретение?

– За холодильником. Так и сидит, негодяй.

– Ничего, сейчас выйдет.

Дрозд порылся в пакете и извлек оттуда длинную палочку с ярко-розовым перышком на конце.

– Универсальный Выманиватель Котят! – объявил он. – Цыпа-цыпа-цыпа…

И зашуршал палочкой перед холодильником.

Не прошло и полминуты, как из щели взмахнула быстрая лапа. За лапой высунулся нос. Через минуту весь котенок увлеченно играл с пером.

– Ну-ка, ну-ка…

Дроздов подхватил полосатого и быстро, но внимательно осмотрел со всех сторон. Света уважительно наблюдала.

Лешка любил котов. Дома у него жили два помоечных черно-белых найденыша со странными именами Бронислав и Никодим. Из скелетов, обтянутых драной шкурой, оба вымахали в огромных пушистых зверей. Они ходили за Дроздом по пятам, как собаки, и боролись за место на его подушке.

Время от времени Лешка подбирал еще какого-нибудь несчастного, приводил в божеский вид и пристраивал в хорошие руки.

– Ухи грязные… – бормотал Дрозд. – Ребра выпирают… Ну, и блох полный мешок. Типичный бездомный кошак. А рожица ничего, симпатичная.

Он бережно отпустил котенка на пол, и тот немедленно помчался разбираться с перышком.

– Блох выведешь, это ерунда. В уши прокапаешь лекарство, проверишь у ветеринара на предмет лишая – и получите-распишитесь-верните ручку. Готовое домашнее животное.

Света так и села в кресло. Господи, блохи! И, возможно, лишай.

– Леш, возьми его себе! – умоляюще попросила она. – Ну пожалуйста! Я с ним не справлюсь!

Но Дрозд только насмешливо хмыкнул.

– Попрошу без манипуляций. У тебя ему будет хорошо.

– Зато мне с ним будет плохо!

– Ничего, привыкнешь, – бессердечно заметил он. – Иначе ты со своей работой скоро человеческий облик потеряешь. Тебе нужен тот, о ком ты будешь заботиться.

– Мне нужен тот, кто будет заботиться обо мне!

– Я давно предлагаю свою кандидатуру, – мигом отреагировал Дрозд. – Берешь?

Света против воли улыбнулась. Это Лешка-то будет о ней заботиться? Безалаберный Лешка, живущий от выступления до выступления? Весельчак, раздолбай и бабник Лешка, в квартире которого вечно отирается какая-нибудь девица с шальными глазами? Ха-ха! Нетрудно представить, вот что превратилась бы их совместная жизнь.

– Ты способен заботиться исключительно о своих котах! – уколола она.

– А ты – только о своей бесценной камере! – парировал Дрозд. – Тебе просто показано живое существо в доме. Как лекарство от одиночества.

– А если меня устраивает одиночество?

– Верь мне, коты сами по себе не заводятся. Кот – это не вошь. Считай, небеса тебя облагодетельствовали.

– Я бы предпочла деньгами!

Дрозд строго погрозил ей пальцем:

– Не торгуйся с провидением! Раз не согласна на меня, бери этого, полосатого. Кстати, где он?

Котенок обнаружился за креслом. Розовое перышко торчало у него из пасти.

Дрозд бесцеремонно отобрал у него игрушку и почесал за ухом:

– Выглядишь так, будто сожрал фламинго. Надо тебя покормить.

Пока кот поглощал свой корм, Света попыталась еще раз уговорить Дрозда приютить бедняжку. Но тот был непреклонен.

– Двоих мне достаточно. Для третьего уже не хватит ресурсов. А у тебя хватит.

– Откуда ты знаешь?

– Один человек предназначен для того, чтобы обслуживать двух котов. У тебя еще есть запасное место.

– Ты сам сказал, что я не умею с ними обращаться. Я ничего в них не понимаю!

– Вот заодно и научишься. Кстати, я тут песенку написал про кошку. Натурально детская песенка вышла.

– Детская?

– Угу. Вот, послушай.

И, отбивая такт по спинке кресла, Дрозд негромко запел:


– Кошка гуляет сама по себе.
Ходит по крышам.
Сидит на трубе.
Любит послушать, как дождик шуршит,
И никогда
Никуда
Не спешит.

Кошка гуляет все время одна.
Бродит в подвалах.
Сидит у окна.
Любит послушать, как ветер свистит,
И никогда
Ни о чем
Не грустит.

Даже когда вы сидите вдвоем,
Кошка
Мурлычет
О чем-то своем.
Шепчется с ветром и теплым лучом,
Но
Никогда
Не расскажет,
О чем.

Дрозд замолчал. Света хотела сказать, что песенка не такая уж и детская, но бросила взгляд на полосатого и осеклась.

Котенок смотрел на Дрозда, словно позабыв про недоеденный корм. Очень внимательно и сосредоточенно.

– Леш… – осторожно начала Света. – Он, по-моему, что-то хочет от тебя.

Дрозд хлопнул себя по лбу.

– Лоток! Тащи пакет с наполнителем.

Когда место для котенка было обустроено, Дрозд собрался уходить.

– Бросаешь меня, – мрачно сказала Света. – Оставляешь с этим безымянным чудовищем наедине.

– А почему оно у тебя безымянное? – встрепенулся Лешка.

– Потому что само оно не представилось. А времени придумать имя у меня не было.

– Сейчас сообразим, подожди. Что-нибудь символическое, в честь того места, где ты его нашла.

– Песочница? – усомнилась Света.

– Да нет же! Улица как называлась?

– Краснопролетарская.

Дрозд поднял вверх указательный палец и уверенно объявил:

– Вот и прозвище: Красный Пролетарий!

Света содрогнулась. Котенок, кажется, тоже.

– А если бы я его подобрала на улице Кирпичные Выемки, он был бы Кирпичная Выемка? А если, страшно сказать, на Лихоборских Буграх?

– Был бы Бугор, – менее уверенно согласился Дрозд.

– Ну да. Лихоборский. Бугор Степанович.

Лешка прищурился на кота.

– Нет, не похож. Какой из него бугор? О, придумал! Микроб. Сокращенно – Микроша. Мелкий и вредоносный.

– Знаешь, что… – угрожающе начала Света.

– Ладно, – сдался Дрозд. – Раз не хочешь мелкое и вредоносное, назови его Тихоном. Тишка – самое кошачье имя! Будет он у тебя спокойный и тихий. Еще двадцать раз поблагодаришь меня, что я выбрал для него такую мирную кличку.

Закрыв за Дроздом дверь, Света вернулась в комнату. Котенок запрыгнул на кресло и спал на боку. Живот у него раздулся, словно он проглотил теннисный мячик и теперь переваривал.

Она осторожно потрогала шерсть на его брюшке. Ощущение было такое, словно окунаешь пальцы в тополиный пух, нагретый солнцем.

– Тихон, значит, – вполголоса сказала Света. – Тиша…

Глава вторая,

в которой Кот исчезает 

Ваза разбилась с таким грохотом, словно упала не со стола, а с десятого этажа. Котенок перемахнул на книжную полку и уселся там, удивленно поглядывая вниз. Надо же, вазу кто-то разбил… В пять утра, заметьте.

– О, господи! Вторая ваза! У тебя совесть есть или нет?

Тихон уставился на хозяйку.

– Кошка – грациозное животное! – закричала Света, тряся перед носом кота толстенной книгой «Все о кошках». – Вот, читай! Видишь? Грациозное! Бесшумное! Изящное! А ты кто, корова полосатая?!

Полосатая корова разинула пасть, беззвучно расхохоталась Свете в лицо и ускакала вдаль по книжным полкам.

Света отбросила книгу и пошла собирать осколки.

– Это не кот, а какое-то стихийное бедствие… – бормотала она, ползая по ковру.

Пора составить реестр, в который она внесет ущерб, нанесенный дому за два месяца жизни с этим безумным животным.

Фикус пятилетний – одна штука. Сначала Тихон играл в кондуктора. Только этим можно объяснить, почему у бедного растения был прокомпостирован зубами каждый лист. Затем котенок потерял к нему интерес, и Света опрометчиво заключила, что искусанному деревцу больше ничего не грозит.

И ошиблась. В одно странное утро Тихон внезапно решил, что в нем течет кровь древнего рода бобров, и аккуратно подгрыз ствол у основания. Этого фикус уже не пережил.

Вазы и бокалы – в общей сложности пять штук. Эти пали жертвой его неуклюжести, хотя временами Света подозревала кота в скрытой ненависти к хрусталю.

Пара элегантных лаковых туфель с бантиками. У одной был сгрызен нос, у другой откушен бантик. Бантик чуть позже обнаружился в горшке, где когда-то радовался жизни фикус. Света утешала себя тем, что Тихон таким образом пытался вырастить новую туфлю.

Она выпрямилась и окинула комнату критическим взглядом. Есть ли что-нибудь еще, что можно уронить, покусать или разбить? Кажется, ваза была последним хрупким предметом.

Она вздохнула и побрела в кровать. Спать, спать, спать!

А это что за странный звук?

– Тишка! Тихон, ты где?

Света открыла дверь ванной и замерла, пораженная открывшимся видом.

Здесь только что закончилась страшная битва. Кот отчаянно сражался с рулоном туалетной бумаги и после долгой кровопролитной борьбы одержал победу. Сотни обрывков усеяли пол, подобно снегу. Сам Тихон, обвитый длинной белой лентой – ни дать ни взять награжденный генерал – сидел на краю умывальника и торжествующе озирал окрестности. Из пасти его свисал одинокий растерзанный кусочек. Похоже, последний метр соперника был показательно съеден в назидание другим рулонам.

– Ах ты подлец!

Тапочка прилетела в лоб победителю как раз тогда, когда он упивался триумфом.

Тихон вздрогнул и свалился в раковину. Сверху на него упала электрическая зубная щетка и задергалась в эпилептическом припадке, ища, что бы почистить. Ошалевший кот пулей выскочил наружу и помчался прочь, на ходу сбрасывая генеральскую ленту.

Света застонала. Выключила щетку и принялась собирать обрывки, мысленно проклиная тот день, когда решила сфотографировать лужу.

Кот оказался сущим стихийным бедствием. Он приходил к Свете в четыре утра, требуя хлеба и зрелищ. Он кусал ее за пятку, которой она пыталась спихнуть его с кровати, и использовал ее голову в качестве батута. Он раздваивался и растраивался, он мистическим образом делился на дюжину маленьких тихонов, от которых не было спасения. Он мяукал из каждого угла, прятался за каждой дверью.

Решив оставить у себя найденыша, Света и не догадывалась, что подписывает договор с чертом: она, Светлана Морозова, берет на содержание сотню бесенят в образе одного-единственного маленького полосатого котенка, а взамен получает прерванный сон, испорченные вещи, шерсть в тарелке с супом… Что еще? Ах да, наполнитель из кошачьего лотка в своей постели.

Кот обладал любопытством сороки и ее же неразборчивостью. Его интересовало все. Что в пакетах, которые Света приносит из магазина? Каковы на вкус шнурки от ботинок? Кто живет в унитазе, и можно ли его поймать?

В результате Света подбирала лохмотья разорванного пакета, меняла шнурки, вылавливала кота из унитаза. Тот обсыхал, встряхивался и снова отправлялся исследовать мир.

Ночью у Тихона наступало время охоты.

Прочитав в книге, что кошки – бесшумные животные, Света долго смеялась. А потом боролась с желанием отвезти Тихона к автору и оставить на пару ночей. Чтобы после с полным правом потребовать официальных извинений и компенсации за введение в заблуждение.

Днем котенка с натяжкой еще можно было назвать бесшумным. Он бесшумно делал какую-нибудь пакость и так же тихо смывался.

Но стоило опуститься сумеркам, как Тихон преображался. Он словно задавался целью извлечь максимум громкости из всего, что могло издавать звуки. Он шуршал, грохотал, пыхтел – даже скрипел! По ночам Свете снились привидения в оковах и лошади, табунами мчащиеся по ее новому паркету. Носороги в доспехах устраивали турниры в ее гостиной и громко чествовали победителя. Света просыпалась в ужасе и обнаруживала котенка, таращившегося откуда-нибудь из угла с самым невинным видом.

А ближе к семи утра он забирался хозяйке в волосы, вил из них гнездо и засыпал.

Проснувшись по будильнику, Света попыталась оторвать голову от подушки. Как всегда, с первого раза у нее ничего не вышло. Тихон не собирался сдавать теплое место без боя.

Наконец она освободилась. Котенок тотчас раскинулся на подушке, по-человечески закинув две тощие конечности за голову. Она поворошила теплый пух на его животе.

– Зачем вазу разбил, поганец? Разрушитель уюта!

Кот дремал.

– Ты весь день можешь отсыпаться, а у меня сегодня съемка. Слышишь, чудовище?

Чудовище слабо дрыгнуло задней лапой.

– Важная съемка! И очень трудная. Мне дали всего полтора часа на работу. Представляешь, как мало?

Кот приоткрыл один глаз.

– Я ни разу там не была. Мне нужно осмотреться, понять, что со светом… Минимум три часа, минимум!

Света вскочила, разволновавшись. Кот оказался идеальным собеседником: он слушал и не перебивал.

– А отказываться нельзя. Это очень серьезный проект! Повезло, что меня взяли. Знаешь, сколько фотографов готовы были сорваться с места по их первому зову? Снимать хоть самого черта!

Света замолчала. А секунду спустя поймала себя на том, что прикидывает, насколько выразительно можно снять властителя ада в домашнем интерьере: на заднем плане котлы, курчавые головы грешников, блики огня на стенах…

«Вот это и есть профдеформация».

Она подошла к окну и распахнула створку.

Город только пробуждался. Даже машины сигналили хрипловато, будто не проснулись до конца.

В песочнице сидела ранняя мама с малышом в панамке. Панамка была синего цвета, выцветшая на макушке.

И небо над Светиной головой было как панамка, надетая на макушку города. По краям – ярко-синее, а в середине светлое, нежное, голубое.

Одно-единственное толстое, как слон, облако висело над соседним домом. Ветер пихал облако в бок, точно уговаривал: ну давай же! полетели! Наконец облако встряхнулось и лениво поплыло к Останкинской телебашне, оставляя за собой пушистые клочки, зацепившиеся за антенны.

И в этой мирной утренней картине ничто не предупреждало о поджидающих впереди неприятностях.

За утренней чашкой кофе Света изучала материалы, которые передали ей из редакции. Хотя про Анну Васильевну Стрельникову она слышала и раньше.

Актриса, сорок пять лет, прима театра «Хронограф». Спектр характеристик не слишком широк: от заезженного «стерва» до осторожного «дама с характером». Властна, авторитарна, бывает очень резка, о чем Свету предупредили заранее.

«Если начнет скандалить и кричать, не обращайте внимания. Спокойно продолжайте делать свою работу».

«Для этого нужно иметь крепкую психику, – подумала Света. – Как у матерого учителя начальных классов. А у меня она не такая. У меня психика нежная, как фиалка на залитом солнцем поле. Я человек тонкой душевной организации и не хочу, чтобы на меня кричали».

Но всего этого Света не сказала. Лишь кивнула и заметила, что постарается не сердить Анну Васильевну.

«И ни в коем случае не опаздывайте! Она не переносит задержек, даже минутных. Откажется от съемки и сорвет нам всю сессию».

«Я приеду пораньше», – заверила Света.

«И учтите, что у вас только сорок минут».

Что?!

Тут Света вышла из себя. Из себя она обычно выходила тихо, не хлопая дверью. Посторонний человек мог даже не догадаться о том, что Светланы Морозовой тут уже нет.

Но на этот раз трансформация была очевидна всем. Света могла безмолвно снести многое. Кроме покушения на рабочий процесс.

– Я не в состоянии отснять такую сессию за сорок минут, – неожиданно жестко сказала она. – Это не работа, а халтура.

Окружающие озадаченно переглянулись. Бунта фотографа никто не ожидал.

Первой подала голос Ниночка, двадцать три года, секретарь редактора.

– А Юзек Карш, всемирно известный фотограф-портретист, мог сфотографировать человека за пять минут так, что получался шедевр, – нравоучительно сказала она.

Ниночка всегда делала замечания с оттенком легкого превосходства. А Света всегда эти замечания проглатывала.

Но не в этот раз.

– Во-первых, не Юзек, а Юсуф, – сухо сказала она. – Во-вторых, вы можете обратиться к нему. Пусть он и снимает Стрельникову.

Ниночка открыла рот и закрыла. Только вечером того же дня она вспомнила, что в статье про Карша (Нина прочла ее дважды, чтобы при случае блеснуть эрудицией) упоминалось, что тот умер в две тысячи втором году. И почувствовала неприятную уверенность, что Морозова об этом отлично знала.

Редактор попробовал торговаться. Он даст фотографу пятьдесят минут! Пятьдесят пять! Час!

Света стояла на своем. Она сделает работу качественно или не будет делать вообще.

В конце концов отправили парламентера звонить Стрельниковой. Вернувшись, тот ликующе сообщил, что прима согласилась увеличить время аудиенции до полутора часов. И ни в коем случае не опаздывать.

Все вопросительно посмотрели на фотографа.

– Больше выторговать не получится, – предупредил парламентер.

Света подумала и нехотя кивнула.

Окружающие хором просияли.

– Я знал, что мы договоримся, – пробасил редактор. – Все будет в порядке. Даже не сомневайтесь.

Дружными возгласами сотрудники подтвердили его слова. Конечно, все будет в порядке! Не сомневайтесь, Светлана Валерьевна!

По комнате волнами разливалась убежденность: все будет хорошо.

И, оказавшись в центре волн, Света вдруг поняла, что зря ввязалась в проект.

Никаких разумных подтверждений этому чувству не было. Но на секунду она ощутила себя пловцом, оказавшимся в море далеко за буйками. И море спокойно, и буйки недалеко, и купальщики у берега беззаботны и крикливы… Но от кончиков пальцев до макушки тебя вдруг пронзает холод. Словно в синей толще воды бесшумно проскользнула тень с острым плавником на спине.

Собираться она начала заранее. Поставила на кровать сумку и уложила камеру, вспышку, дополнительные объективы и два отражателя. Котенок ходил вокруг, лез под руку и щекотал усами.

– Тихон! Не мешай!

Света вытащила из шкафа голубые джинсы и темно-синюю рубашку. На работу она всегда старалась одеваться так, чтобы выглядеть незаметной. В идеале фотограф должен сливаться с окружающим пространством.

«Тебе нужно быть серой мышью, – учил ее знакомый фотохудожник. – Люди опасаются тех, кто выглядит ярче их. Тебе ведь не хочется, чтобы они стеснялись и замыкались?»

Света приложила к себе рубашку и объявила голосом Уилла Смита из фильма «Люди в черном»:

– Я – серая мышь в подвале. Я – пепельная моль в шкафу! Мимикрия – вот мой девиз.

Кот, разлегшийся возле сумки, смотрел скептически. «Ничего себе моль – метр восемьдесят без каблуков, – читалось в его взгляде. – Лошадь ты на лугу. Выпь болотная».

– А ты не критикуй, – сказала Света. – Сам на кого похож? На глисту с усами.

Тихон потупился. За пару месяцев он вытянулся в длину, превратившись из нахохлившегося воробушка в полосатый шланг.

Деликатно пропиликал телефон. Звонил Дрозд – узнать, как дела.

– Если Тихон продолжит так расти, то вместо кота у меня будет такса. – Света прижала трубку ухом к плечу, натягивая джинсы. – Лешка, дружище, поругай меня сегодня как следует.

– Что у тебя?

– Одна актриса со сложным характером. Говорят, ест фотографов на завтрак.

Света усмехнулась, давая понять, что сама не относится к сказанному всерьез.

Лешка помолчал.

– Очень боишься? – негромко спросил он.

Света прикусила губу. Глупо притворяться перед человеком, с которым дружишь с седьмого класса.

– Ужасно боюсь!

– С тобой съездить? – предложил Дрозд. – Посижу в машине, пока ты работаешь. Стану посылать тебе мысленные лучи поддержки. У меня все равно первая половина дня свободна.

Света представила, как это будет, и вдруг поняла, что ей действительно было бы легче. Только Лешка знал о том, что с ней происходит, когда на нее кричат.

– Не получится, – с сожалением сказала она. – Я сегодня на такси.

– Почему не на своей?

– Фару разбили на стоянке. Пришлось отогнать в сервис, чтобы заменили.

– Когда такси?

– Через десять минут.

– Н-да, не успею.

– Ну что ты, Леш, я справлюсь! – От фальшивой уверенности в своем голосе Свете самой стало противно. – В конце концов, у меня всего полтора часа. Так что времени на рефлексии не будет.

– А где живет эта актриса?

– Где-то на Новорижском шоссе. Все, Лешка, мне пора бежать! Позвоню, когда все закончится!

– Ни пуха ни пера, – пожелал Дрозд.

– К черту!

Десять минут, десять минут… Света открыла компьютер и нахмурилась: Яндекс информировал, что город забивается пробками.

Света рассчитала время так, чтобы приехать на полчаса раньше. Лучше побродить возле дома Стрельниковой, чем опоздать.

Она обернулась к Тихону:

– Ты восхищаешься моей предусмотрительностью?

Но кот куда-то смылся.

– Тихон! Эй, животное!

Опять сражается с рулоном туалетной бумаги?

– Тишка, смотри у меня! – сурово сказала Света в пространство квартиры.

Если кот и услышал ее, то ничем этого не показал.

Телефон зазвонил снова.

– Здравствуйте-такси-заказывали? – скороговоркой проговорила диспетчер. – Задерживается машинка, придется подождать.

– Задерживается? На сколько?

– Минуточек на пятнадцать-двадцать.

– На двадцать минут?! – ахнула Света. – Я ведь заказала у вас машину три часа назад! Неужели водитель не в состоянии подъехать вовремя?!

– Пробки, извините, – холодно информировала диспетчер. – Отменяете заказ или будете ожидать?

Света быстро просчитала дальнейшие шаги.

Если позвонить в другую службу такси, ждать придется еще дольше. За двадцать минут подать машину в утренний час пик – нет, невозможно.

Если выбежать ловить частника, то неизвестно, на кого попадешь. Он может не знать адрес, они проплутают, и она опоздает.

– Я дождусь, – решила Света. – Такси точно подъедет через пятнадцать минут?

– Через пятнадцать-двадцать.

– Хорошо.

Двадцать пять минут спустя, стараясь не волноваться, Света звонила в службу такси. Еще три минуты ждала, пока ее соединят. Стрелки часов, казалось, безжалостно ускорились.

– Где моя машина? – быстро спросила она в ответ на деловитое «Слушаю вас». – Должна была прийти десять минут назад.

– Ваш адрес?..

Еще две минуты ожидания. Чтобы занять время, Света пробежала по квартире с трубкой в руке, заглянула во все углы.

Кот не показывался на глаза.

Встревожившись, Света открыла балконную дверь и высунулась наружу. Конечно, дверь была прочно заперта, а человечество еще не изобрело способа проходить сквозь стекло. Но то – человечество, а то – коты.

– Тиша! Тишка-Тишка-Тишка!

Какой-то ополоумевший воробей спикировал на нее сверху и умчался прочь.

Света озадаченно посмотрела ему вслед. После двухмесячного знакомства с Тихоном она готова была признать за котами способность просачиваться через стены. Но превращаться в воробьев – нет, исключено!

– Вы слушаете? – резко спросили ей в ухо.

Света вздрогнула и чуть не выронила телефон.

– Да… Да, я здесь!

– Подъехала ваша машинка. Ждет у подъезда.

«Какое у них все уменьшительно-ласкательное, – мелькнуло у Светы в голове. – Машинка, минуточки… А недовольные клиентики устраивают скандальчики».

– Спасибо, до свиданья, – очень быстро проговорила она.

Правильнее было бы рявкнуть от души: «Почему так поздно?!» Но Света абсолютно не умела ругаться. Она также не умела бросать трубки, перебивать собеседника, ставить на место хамоватых кассирш и работников почты. Когда-то давно отчим пытался научить ее «защищать свои права». Но результат его педагогических усилий оказался не просто далек от ожидаемого, а прямо противоположен.

Света вжикнула молнией сумки, перебросила ее через плечо и охнула от тяжести. Крикнула напоследок:

– Тихон, веди себя прилично!

Не дожидаясь старенького медлительного лифта, сбежала вниз по лестнице. Такси, к счастью, оказалось прямо перед подъездом.

Когда Света захлопнула дверь, немолодой водитель обернулся к ней.

– На третьем кольце пробки, – флегматично сообщил он. – Как поедем?

– Через центр.

Водитель округлил глаза:

– Так в центре-то еще хуже! Все стоит!

Света наклонилась к нему.

– И что же, – очень вежливо спросила она, – мы останемся здесь и подождем, пока пробки рассосутся?

Водитель ухмыльнулся. Его явно устроил бы такой вариант. Но затем взглянул на пассажирку, проворчал что-то недоброе и тронулся с места.

Света откинулась назад и открыла окно. Ветер щедро швырнул в душный салон запах травы.

Только бы успеть! Как она станет объяснять редактору, что опоздала на встречу с актрисой?

«А если Стрельникова начнет меня отчитывать…»

Света нервно сомкнула пальцы в замок. В голове зазвучал желчный голос отчима:

«Ты что – тряпка?! Мямля? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!»

Когда-то отчим служил в армии. Армейские привычки он перенес в семейную жизнь.

«Если на тебя орут, ты должна – что? Отвечай! Ты должна так наорать в ответ, чтоб эта гнида обмочилась, ясно!»

Четырнадцатилетняя Света бледнела и кивала. Ей было скверно. Скверно от брани отчима, от его покрасневшего лица, в котором странным образом читались одновременно раздражение и удовлетворение.

«У меня, считай, ты проходишь закалку. Тренирую я тебя, поняла? Готовлю к суровой жизни».

«Смотри на меня! Что ты там на стене увидела?»

«Ну, давай, отвечай мне! Отвечай, мямля!»

Света вытерла вспотевшие ладони о джинсы. Она успеет. Никто не будет на нее кричать.

Сумка, лежавшая рядом, пошевелилась.

Девушка вздрогнула и уставилась на нее.

По ткани прошла отчетливая волна. Как будто фотокамера решила выбраться наружу.

Изумленная Света медленно потянула на себя молнию. Толстые сумочные бока разошлись в стороны.

Между ними на фототехнике распластался котенок.

Света взвыла, как человек, прищемивший пальцы дверью. Или как опаздывающий фотограф, обнаруживший в сумке незапланированного кота.

В ответ Тихон проворно закопался между объективом и вспышкой.

– Что такое?! – испугался водитель. – Ты там, часом, не рожаешь?

– Лучше бы я рожала, – прорычала Света, выуживая упирающегося зверя.

– Да что там у тебя?

– Животное!

Опровергая эту характеристику, Тихон угрем выскользнул из ее рук и залег на дно.

– Господи, за что мне такое наказание?!

Света схватилась за голову. Картина случившегося была совершенно ясна: Тихон, обожавший укрытия, забрался в сумку, пока она бегала по квартире с телефоном. И затаился в надежде, что его не обнаружат. Так и вышло.

А она еще упивалась своей предусмотрительностью! Как можно было не проверить содержимое сумки, зная о маниакальном желании этого кота утрамбовать себя в любую свободную емкость! Только вчера Света своими глазами наблюдала, как Тихон пытается сложиться в спичечный коробок.

Что теперь делать? Она не может притащить кота на съемку! И отвезти его домой они не успеют: опоздают как раз на полтора часа, отведенные для работы.

Или все-таки предстать перед Стрельниковой с Тихоном на руках? Объяснить ситуацию, попросить о снисхождении…

Ей представилась эта сцена. «Простите, я случайно привезла к вам котенка. Он очень послушный! (Тихон вырывается из рук и исчезает в соседней комнате). Обещаю, он никому не помешает!» (на заднем плане звук разбивающейся китайской вазы династии Мин).

Нет, немыслимо. Как говаривал Дрозд о невыполнимых проектах, проще сразу закататься в рубероид.

К тому же в памяти всплыло, что актриса, кажется, терпеть не может животных.

Может, выдать кота за реквизит?..

От бессилия Света застонала. Таксист опасливо глянул на нее в зеркало.

– Встанем все-таки, а? – предложил он.

– Ни в коем случае! М-м-м… Послушайте, вы сможете подождать меня полтора часа?

«Оставлю Тихона в машине! Прямо в сумке».

– Не, не могу, – отказался таксист. – У меня заказ после вас.

– Отмените! – взмолилась Света. – Я заплачу, сколько скажете.

Но мужчина отрицательно покачал головой и повторил:

– Не могу.

Когда машина остановилась у дома Стрельниковой, до назначенного часа оставалось три минуты. Они успели.

Высадив пассажирку, водитель так поспешно рванул с места, словно опасался, что она побежит за ним.

Сжимая сумку в руках, Света взлетела на четвертый этаж. Кот не напоминал о себе.

Две минуты.

– Тишка, – позвала она почему-то шепотом. Заглянула внутрь.

Котенок лежал расслабленно, как отдыхающий на пляже Турции, и имел вид созерцателя.

Света смотрела на него, кусая губы. Затем, приняв решение, вытащила камеру и вспышку. Она старалась не думать о том, что будет, если кот замяукает от скуки.

– Будешь спать, – предупредила Света. – Издашь хоть звук – убью.

Полосатое лицо Тихона приобрело оскорбленное выражение. Он прикрыл глаза, всем своим видом демонстрируя, что спать – это его естественное состояние. Какие звуки, что вы, он вообще практически немой.

Света взглянула на часы.

Одна минута.

Она бесшумно закрыла молнию, оставив дырку для доступа воздуха. Поднялась, постаралась улыбнуться невымученной улыбкой (получилось не очень). И нажала на кнопку звонка.

Дверь распахнулась.

– Вы пунктуальны, это прекрасно, – звучно сказала Стрельникова. – Здравствуйте. Проходите.

Глава третья,

в которой Кот держит обещание 

Света Морозова была человеком деталей. Маленькое казалось ей важнее большого, частное интереснее целого. Она не снимала дом целиком, если можно было сфотографировать гнездо воробьев под стрехой. Она не делала интерьерных портретов «дама в гостиной», если могла уговорить даму взять в руки книгу или незаконченную вышивку.

Анна Васильевна Стрельникова наотрез отказалась сниматься с рукоделием. Хотя и корзинка с мулине стояла возле кресла, и лепестки маков свешивались, как живые, с льняной канвы.

– Но ведь это очень красиво, – осторожно заметила Света.

– Бабское занятие, – отрезала Анна Васильевна. – Я позволяю себе расслабиться раз в неделю. Успокаивает нервы, знаете ли. У меня нервы как паутина.

Она соткала в воздухе что-то эфемерное.

– Но показываться другим с этими дурацкими ниточками-иголочками – боже упаси! Вышивка – свидетельство того, что у женщины куча свободного времени, но она по своей глупости понятия не имеет, чем его занять. Вы же понимаете, что я не сама создаю рисунок, а использую готовую схему.

– Ну и что? – не поняла Света.

Актриса с сожалением посмотрела на нее.

– Милая моя, но ведь это то же самое, что раскраска для маленьких детей. Иллюзия творчества для бездарностей, жвачка для пальцев.

Она взмахнула тонкими руками.

– Я изумляюсь, когда вижу с вышивками молодых женщин. Мне хочется крикнуть им: милые, вокруг столько занятий! Столько неисследованного! У вас есть прекрасная возможность осваивать этот богатый мир, ходить по музеям, смотреть спектакли, учиться петь и рисовать! И что вы делаете вместо этого? Создаете нечто уродливое, чтобы потом с гордостью повесить на стенку в прихожей. Пожалуйста, работаем…

Анна Васильевна с профессиональной точностью человека, привыкшего к съемкам, приподняла подбородок и посмотрела чуть выше Светиной макушки. Фотографу оставалось только нажать на кнопку. Щелчок, другой, третий… Света была уверена, не проверяя, что все три кадра вышли отлично.

Или, вернее, они вышли такими, какими задумала их актриса. А не она, Светлана Морозова.

Все эти позы, повороты, взгляды были отработаны бессчетное множество раз. Шаблон, стандарт. А Света терпеть не могла работать по шаблону.

Другого человека она попросила бы «переиграть» кадр заново. Но в Стрельниковой было что-то такое, что не позволяло Свете настоять на своем. Напряжение туго натянутой струны, способной оборваться от случайного прикосновения. И до крови ранить того, кто окажется рядом.

Она не сразу услышала, о чем спрашивает ее актриса.

– Мне кажется, вы со мной не совсем согласны?

Света подняла глаза.

Узкое высокомерное лицо в обрамлении графической стрижки: мраморная кожа, темные волосы, алая помада на тонких губах. Белая рубашка с высоким воротом, широкие черные брюки.

До предела контрастно и лаконично. Анна Васильевна оказалась женщиной без возраста. Ссутулится – будет шестьдесят, сменит брюки и рубашку на джинсы с футболкой – будет тридцать.

Возраст выдавали только голос и манера речи: четкая, резкая. Неприятная. Как свист хлыста, вспарывающего воздух.

Света вспомнила все, о чем ее предупреждали: о характере Стрельниковой, о ее раздражительности, о том, что с ней лучше не вступать в спор.

И о коте, спящем в сумке. Впрочем, о нем она не забывала ни на секунду, со страхом прислушиваясь, не доносятся ли из прихожей подозрительные звуки.

Надо было согласиться с актрисой, безжалостно пригвоздившей любительниц вышивки. И спокойно продолжать работать.

Но что-то помешало сказать: «Вы совершенно правы, Анна Васильевна». Быть может, воспоминание о матери, вышивающей по вечерам. Воспоминание оказалось смутным, размытым – Света тогда была еще маленькой.

– Так вы не согласны? – повторила Стрельникова.

Света покачала головой.

Тонкие накрашенные губы недоуменно изогнулись.

– Сформулируйте! – приказала Анна Васильевна.

– Рукоделие – это вечное женское занятие, – тихо сказала Света. – Успокоение ума и души. Хранительница очага – та, кто сидит у огня и прядет. А в наше время – вышивает. И, видите ли, не все хотят осваивать этот богатый мир. Многие предпочитают начинать с себя. А для этого лучшего занятия, чем вышивка, не найдешь.

Света замолчала, покраснела и закрылась спасительной камерой.

– Вы что, тоже этим балуетесь? – удивилась Стрельникова.

– Нет, к сожалению. Мне не хватает усидчивости.

Она рискнула высунуться из-за камеры. Актриса рассматривала свой маникюр и, кажется, уже забыла об их разговоре.

– Сядьте, пожалуйста, к окну, – попросила Светлана.

– Зачем?

– Хочу сделать контрастный снимок. Только силуэт.

Стрельникова подумала и признала:

– Да, может выйти неплохо. У меня подходящая посадка головы.

Света облегченно выдохнула. Похоже, ей пока удалось не рассердить капризную актрису.

– А вот вам бы это совсем не подошло, – неожиданно сказала Анна Васильевна.

– Почему? – не удержалась Света.

Конечно, спрашивать не стоило. Задавать вопросы можно только тогда, когда готова услышать любой ответ. А Света догадывалась, что актрисе ничего не стоит мимоходом уколоть ее так, что останется синяк.

Стрельникова сделала вид, что задумалась.

– Главное в моей внешности – царственность, благородство черт. Я буду органично смотреться в любом ракурсе, на любом фоне. А вы… Вы вся такая ромашка на длинной ножке, и эти ваши светлые вихры вокруг головы… Кстати, вам нужно сменить парикмахера.

– Непременно, – пробормотала Света, ловя свет.

– Я бы фотографировала вас в поле, среди васильков, сурепки… Что там еще у нас растет непритязательное?..

– Крапива, – подсказала Света. – Лопухи.

– Нет, в крапиву бы я вас загонять не стала, – отказалась актриса. Света мысленно поблагодарила ее за добросердечие. – Ах, конечно! Полынь! Она прекрасно подчеркнула бы цвет ваших глаз.

Анна Васильевна удовлетворенно повторила:

– Полынь!

И поднялась.

– Надеюсь, мы закончили? Я устала.

– Мне нужно отснять предметы, – извиняющимся тоном сказала Света.

– Какие?

– Ну… книги, цветы… Может быть, текст роли, раскиданный на столе.

– Ах, атрибуты профессии, – кивнула Стрельникова. – Ради бога. Я выйду, а вы здесь работайте.

Возле двери она обернулась:

– Учтите, вы можете находиться только в этой комнате. Никуда больше не заходите. И, пожалуйста, осторожнее со статуэтками: они мне очень дороги. Это старинный английский фарфор.

– Конечно!

– Только эта комната! – настойчиво повторила актриса.

– Я понимаю…

– Некоторые ваши коллеги безобразно любопытны.

«Господи, какое любопытство?! Сбежать бы отсюда побыстрее…»

Света быстро сфотографировала корзинку с вышивкой, полку с фарфоровыми фигурками. Ее жгла мысль о спящем котенке.

«Проверю, как он там. А потом спокойно все закончу».

Света на цыпочках вышла в прихожую. Сумка стояла на том же месте, где она ее оставила.

Она присела на корточки и прислушалась. Ни звука. Похоже, Тихон крепко спит.

На всякий случай она осторожно заглянула внутрь.

Кота в сумке не было.

Похолодевшими руками Света обшарила ее, как будто не верила глазам. Затем опустилась на корточки и поползла, заглядывая под стулья и шкафы.

Никого.

Света поднялась и огляделась.

От прихожей ответвлялись два коридора. Один вел в гостиную, где они работали со Стрельниковой. Второй терялся в глубине квартиры.

– Тиша! – умоляющим шепотом выкрикнула Света в этот коридор. – Тиша-Тиша-Тиша!

Если котенок и прятался там, он держал обещание и не издавал ни звука.

Света закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Издалека доносился голос Стрельниковой, говорящей по телефону. Можно прервать актрису и объяснить, что у ее фотографа сбежал питомец.

И что сказать? «Простите, я случайно привезла к вам котенка. Вообще-то он очень послушный… (на заднем плане звук разбивающегося английского фарфора).

Света вздрогнула и провела ладонью по лбу. Нужно немедленно найти это животное! Успеть, пока хозяйка занята разговором.

На цыпочках она прокралась к ближайшей двери. Задержала дыхание и осторожно повернула медную ручку.

Дверь приоткрылась с таким страшным скрипом, словно ей было по меньшей мере двести лет. Света похолодела. В комнате что-то прошелестело.

От ужаса она смогла выдавить только:

– Простите, к вам не забегал мой котенок?

Внутри молчали.

Света заглянула в щель и облегченно выдохнула. Она пыталась разговаривать с вещами.

Комната оказалась гардеробной – пустой, если не считать десятков вешалок с одеждой. От сквозняка прозрачные чехлы на них шелестели. Платья как будто пытались снять с себя эти немодные накидки.

Свете стало не по себе. Она зачем-то выдавила «извините» и плотно закрыла дверь. Ей показалось, что внутри разочарованно вздохнули.

Еще пять шагов по коридору – и новая дверь. На этот раз – приоткрытая.

– Простите, пожалуйста, – осмелев, сказала Света, – к вам не заходил мой кот?

Ей не ответили. Может быть, Стрельникова в квартире одна, и зря Света извиняется перед пустыми комнатами?

На всякий случай она тихонько постучала. И только тогда приоткрыла дверь шире.

Света Морозова была человеком деталей. Поэтому сначала взгляд ее выхватил полосатые гольфы на ногах лежащего мужчины.

Затем она увидела котенка Тихона, сидевшего на кровати возле ног в гольфах.

Следом – одноглазого пса, поднявшего голову при ее появлении. Это была типичная дворняга с короткой грязно-белой шерстью. Довольно старая, судя по равнодушию, с которым она отнеслась к вторжению чужого кота и незнакомой женщины.

И только потом Света заметила ручку ножа, торчащего из спины человека, лежавшего на кровати. Длинную ручку, обмотанную синей изолентой.

Девушка вцепилась в дверной косяк. И тотчас отдернула руку, внезапно подумав, что на дереве останутся отпечатки пальцев.

«При чем здесь мои отпечатки?!»

На несколько секунд она впала в ступор. Но тут котенок зашевелился, и она заставила себя отвести взгляд от ножа.

Тихон выглядел смущенным. Но скорее от ее появления, чем от соседства с трупом.

«С трупом!»

Мысли наконец-то ожили.

Нужно подойти к телу, проверить пульс – вдруг этот человек жив! Нет, сначала позвонить в полицию. Вон и телефонная трубка лежит на тумбочке возле кровати. Главное – не уничтожить улики. Не размазать случайно кровь на свитере погибшего, не задеть нож… Нет, все-таки сперва проверить пульс!

И тут Света осознала, что она не станет ничего проверять и никуда звонить. Человек, лежащий на кровати, не был живым – в этом она могла бы поклясться, не подходя к нему.

– Тиша, – выдохнула она. – Тиша, иди сюда!

Котенок мягко спрыгнул на ковер. Света подхватила зверька и прижала к себе.

Собака у окна опустила голову на лапы. По всем правилам она должна была бы выть в полный голос. Но пес молчал и только поглядывал на них единственным слезящимся глазом.

Что же делать?

Света обвела взглядом комнату. Ничего зловещего в ней не наблюдалось: голубые шторы, шкаф, кровать… А на кровати – труп.

Все мысли Светы завертелись вокруг хозяйки дома. В квартире наступила тишина, а это означало, что Стрельникова может появиться в любой миг.

Крепко сжимая Тихона, Света отступила назад и закрыла дверь. В прихожей никого… Значит, еще не поздно схватить сумку и бежать прочь из этой квартиры, оставив хозяйку саму разбираться с бездыханным телом в своем доме.

«Если только это не ее рук дело».

А если ее? Тогда так: выйти, позвонить в полицию и сообщить о том, что она случайно обнаружила жертву преступления.

Здравый смысл подсказывал, что это самое разумное решение.

Но тут в спор вступило Светино воспитание. «Разве можно уйти просто так? – осуждающе спросило оно. – А если Стрельникова ни при чем?»

Здравый смысл призвал забыть о Стрельниковой и думать о себе.

Воспитание заметило, что порядочные люди тем и отличаются, что в любой ситуации думают не только о своей драгоценной шкуре, но и о других. А если убийца все еще в доме? И Света оставит Анну Васильевну наедине с ним?

Здравый смысл примолк. А затем с удвоенной убежденностью посоветовал исчезнуть из этой квартиры, пока есть такая возможность. Именно потому, что убийца еще может быть в доме.

Вцепившись в Тихона, Света неслышно добежала до двери. Камеру на плечо, кота в сумку. Тихон порывался оставить голову на свободе, но Света бесцеремонно надавила на пушистый затылок, и кот, недовольно мякнув, провалился внутрь.

С замками она разобралась быстро. Выскочила на лестничную клетку…

И остановилась.

Здравый смысл напомнил, что нужно бежать. Но она развернулась, снова зашла в квартиру Стрельниковой и поставила тяжеленную сумку на пол.

– Анна Васильевна!

Чуть громче:

– Анна Васильевна!

Послышались шаги, и в прихожую вышла недовольная хозяйка.

– Вы уже закончили и уходите? Но зачем же так кричать, моя дорогая…

– Анна Васильевна, у вас в квартире убили человека, – перебила Света, понизив голос.

– Что?!

– Я видела его тело в спальне. Он лежит на кровати. Анна Васильевна, нам нужно…

Стрельникова прищурилась, и вдруг усмешка пробежала по ее губам. Света оборвала фразу на полуслове.

– Я ведь просила вас не заходить в другие комнаты, – ласково проворковала актриса.

«Все, – сказал здравый смысл. – Доигрались».

Воспитание пораженно молчало. Реакция Стрельниковой могла означать только одно: она не услышала ничего неожиданного.

«Сейчас меня будут убивать», – отстраненно подумала Света, отступая на шаг.

Под ногу ей некстати подвернулась сумка. Тихон изнутри возмущенно мяукнул.

Усмешка сползла с лица актрисы.

– Что это за звук?

Света заслонила сумку.

– Какой звук? – не очень убедительно удивилась она.

Тихон высказался отчетливей.

– Да вот этот же! – Стрельникова растерянно огляделась. – В квартире кошка!

– В квартире труп! – отрезала Света, не собиравшаяся выдавать безмозглого котенка.

Но переключить разговор не удалось. Тихон изнутри боднул сумку, и молния разошлась. На свет показалась ушастая голова с мелкими белыми усиками.

– Это что еще такое?! – изумилась Стрельникова. – Я говорила, что где-то рядом кошка!

Света любила точность во всем.

– Это не кошка, – поправила она. – Это кот.

– Еще хуже! У меня аллергия, вы знаете? Зачем вы притащили ко мне этого оборвыша?

«Оборвыша?!»

Тихон выпрыгнул из сумки. Вскинул хвост, изогнул его крючком и прошелся перед Анной Васильевной.

«Обратите внимание на его профиль в лунном свете», – чуть не предложила Света. Но удержалась. Момент для цитирования Булгакова был не самый подходящий.

В такую идиотскую ситуацию ей никогда еще не доводилось попадать, несмотря на выдающиеся способности по части сотворения идиотских ситуаций. Анна Васильевна брезгливо разглядывала Тихона. Сейчас насмотрится – и кинется на Свету.

– На редкость безобразный кот, – тем временем констатировала Стрельникова. – Тощий, некрасивый… Господи, кто бы знал, как я ненавижу этих тварей! Даже не думайте, что вы можете оставить его у меня. Заберете с собой как миленькая!

– Куда заберу? – рискнула уточнить Света. Разговор принимал странное направление.

«Сейчас она скажет: «В ад!», захохочет и ткнет в меня ножом».

– Что значит «куда»? Куда хотите. Вы же где-то живете, правда? Я не знаю – квартира там, или общежитие… Давно вы его подобрали?

– Два месяца назад, – честно сказала Света.

Стрельникова недоверчиво уставилась на нее.

– Два месяца?! Так это ваш кот?

– Мой.

– И вы что же, все время носите его с собой?

– Да нет же! – Света наклонилась и подхватила котенка. – Он тайком забрался в мою сумку. Я обнаружила его слишком поздно, когда уже не было возможности вернуться.

Она подумала и виновато добавила:

– Извините нас, пожалуйста. Мы не нарочно.

Извиняться перед убийцей было как-то странно. Но и на этот раз воспитание победило здравый смысл.

Стрельникова приложила ко лбу пальцы, будто задумавшись о способе убийства.

«Сейчас кинется», – решила Света.

– Сейчас чихну, – трагически сообщила Анна Васильевна. – Вот, уже начинается! Боже мой, а ведь вы показались мне приличным человеком!

Света обрадовалась.

– И такое разочарование!

Стрельникова чихнула внезапным басом. Котенок бросился вверх по Светлане и укрылся в районе ее затылка.

Завязалась борьба. Света пыталась выдрать перепуганного Тихона из волос, Тихон молча упирался.

– Да прекратите же вы! – Анна Васильевна повысила голос.

Света тут же отпустила кота и встала по стойке «смирно». Менее внушаемый кот остался на своем месте.

Актриса выглядела рассерженной всерьез.

– Пришли, контрабандой притащили кошку, устроили какую-то комедию! Что вы там лепетали про труп?

– У вас убитый мужчина в комнате! А вы никак не хотите меня слушать…

Стрельникова закатила глаза.

– О, господи! Нет, это готовый анекдот. Ждите здесь, я вас позову.

Хозяйка исчезла в коридоре. Воспользовавшись ее уходом, Света оторвала от себя Тихона и встряхнула за шкирку.

– Ты что, с ума сошел?! – прошипела она. – Веди себя прилично, пока я сама тебя не убила!

Она подумала, не сбежать ли сейчас, раз судьба предоставила ей второй шанс. Но приходилось признать, что актриса не похожа на убийцу. А между тем, она знала о покойнике с ножом в спине…

Из глубины квартиры послышалась какая-то возня. Света замерла. Несколько секунд царила полная тишина, затем хлопнула дверь, и почти сразу раздалось:

– Идите сюда!

Света сделала несколько шагов и остановилась. В дверях комнаты, где она нашла Тихона, стояла Анна Васильевна.

– Ну же! – нетерпеливо позвала актриса. – Что вы там застыли? Вот ваш убитый, идите, поздоровайтесь!

Предложение поздороваться с покойником не прибавило Свете уверенности. Но не подчиниться было нельзя.

Заглядывая в комнату, она надеялась обнаружить живого человека. Хорошо бы все это оказалось шуткой, рассчитанной на то, чтобы пугать визитеров, нарушающих запреты.

Но тело лежало в том же положении, в каком она его оставила. В спальне ничего не изменилось, исчезла только собака.

Под насмешливым взглядом хозяйки Света обогнула кровать. Человек лежал в той же позе. Серый свитер задран, вокруг горла обмотан полосатый шарф. Она приготовилась увидеть черты, искаженные гримасой смерти. Но на нее уставилось гладкое пластиковое лицо с нелепой полуулыбкой на губах.

Пораженная, Света обернулась к Стрельниковой.

– Познакомьтесь, – светски предложила та. – Генри, это Светлана. Светлана, это Генри.

Девушка была так растеряна, что Анна Васильевна сжалилась. И не выгнала ее, а провела в столовую и налила чая. Тихона актриса потребовала оставить в сумке, где он тут же и заснул.

– Манекен… – повторила Света, отпивая безвкусный зеленый чай.

– Разумеется, манекен, моя дорогая. А вы решили, что это я прикончила кого-то? Признавайтесь!

Света покраснела.

– Я не знала, что думать.

– А что, у меня набралась бы дюжина знакомых, которых я желала бы увидеть заколотыми. – Анна Васильевна потерла руки. – И парочка таких, которых при случае заколола бы сама.

Свете подумалось, что это не притворство. С актрисы сталось бы расправиться с врагами таким кровожадным способом.

Стрельникова отпила из бокала минеральную воду.

– Мы репетируем пьесу Рыбакова «Человек из дома напротив».

– Олега Рыбакова?

– Да. Вы его знаете?

– Он известный писатель, – уклончиво сказала Света.

Не рассказывать же этой высокомерной женщине, что она снимала Рыбакова всего десять дней назад. Да ей это и безразлично.

Стрельникова поморщилась.

– Если бы только писатель… Но это неважно. Он написал для театра детектив. Всего шесть действующих лиц, из них один – наш милый Генри, который всю пьесу лежит бездыханным. Не брать же на эту роль актера! Вот мы и используем манекен. Вы обратили внимание на его руки? Обязательно взгляните на них, это работа настоящего художника!

Света подумала, что хватит с нее встреч с Генри.

– А почему он у вас? – осторожно поинтересовалась она.

– Милая моя, потому что мы сегодня репетируем. В театре всю неделю черт знает что: ремонтируют зрительный зал перед премьерой. Нашли время… А наши диалоги с партнером задуманы так, что мы все время обращаемся к покойнику. Он молчит, но при этом он третий в наших разговорах. Его молчание громче наших слов. В конце концов оно становится для нас невыносимым, и мы начинаем признаваться в преступлениях, которые совершили.

Актриса с сомнением посмотрела на Свету и уточнила:

– Вы понимаете, о чем я?

– По замыслу писателя, жертва заменяет следователя?

Стрельникова одобрительно кивнула.

– У меня роль любовницы Генри, а Серафимович играет моего супруга. Его вы, надеюсь, знаете?

Света не любила врать. Но это «надеюсь» прозвучало так, что ей оставалось лишь воскликнуть с искренним энтузиазмом:

– Кто же не знает Серафимовича!

– У нас с ним четыре сцены. Он должен скоро прийти, у вас будет прекрасный шанс увидеть нашу репетицию. Редкий шанс! Вы, милая, еще будете писать в мемуарах об этом.

Взгляд ее затуманился. Похоже, Анна Васильевна заглянула в будущее и читала восторженные строки, которые посвятит ей Света.

Из прострации Стрельникову вывел переливчатый звонок.

– А, вот и Петр Иванович!

Хозяйка остановила Свету, порывавшуюся встать.

– Нет-нет, милая, сидите. Вы должны подтвердить историю с трупом! Петя ни за что не поверит мне, если я не предъявлю вас в качестве доказательства.

«Чудно, чудно, – печально подумала Света, оставшись одна. – Мало того, что поставила себя в идиотское положение. Так еще и придется свидетельствовать против себя перед неким Серафимовичем».

Из прихожей до нее донесся низкий, глубокий, красивый голос. Он вызывал в воображении виноградники Франции, дубовые бочки, заполненные выдержанным вином, рубиновые отблески на стенках бокала. Голос настоящего красавца.

Света окончательно стушевалась. Вот-вот сюда зайдет высокий мужчина с римским носом, густой шевелюрой и румянцем на гладко выбритых щеках. Стрельникова, смеясь, станет рассказывать ему о Светиной глупости. Может быть, даже в лицах. Наверняка в лицах! А сама Света будет сидеть, неловко улыбаться и жалко кивать.

Почему, почему она не может встать и уйти? И не участвовать в спектакле Анны Васильевны?

«Потому что мямля! – сказал в голове скрипучий голос отчима. – Все с «извините-простите-пожалуйста». Тьфу! Учу я тебя, учу… А ты и спасибо не скажешь за науку, когда будешь мне стакан воды подавать».

Свете вспомнилось любимое обещание отчима. «Я из тебя сделаю кобылу артиллерийскую!» – гремел он, потрясая жестяной кружкой. (Вадим Петрович терпеть не мог фарфор. Их чудесные тонкие чашки с золотой каймой он презрительно называл дамскими, а сам пользовался страшной стертой кружкой, будто обгрызенной по краям).

В свои четырнадцать лет становиться артиллерийской кобылой Света не желала. Она вообще полагала, что кобыла любого формата – это не тот идеал, к которому должна стремиться девочка ее возраста. Но благоразумно не озвучивала свои мысли дяде Вадиму.

Чем больше Вадим Петрович кричал на нее, тем молчаливее становилась Света. Она от природы обладала тихим голосом. Из чувства протеста почти шептала, разговаривая с отчимом.

А из страха стать похожей на него никогда ни на кого не кричала.

Света тряхнула головой, обрывая нить воспоминаний. До нее донесся звонкий смех Анны Васильевны: «Не поверишь… Ха-ха!.. Еще здесь…»

Она сжала ручку чашки.

И тут в столовую не вошел, а вкатился маленький толстяк с улыбчивым и одновременно грустным лицом. На его макушке мягко сияла лысина, а вокруг нее торчали прямые редкие волосики, точно строй солдат, охраняющих последние рубежи.

Света сразу увидела, что это заколдованный снеговик, случайно превратившийся в мужчину. Из нижнего снежного шара получились ноги колесом, из среднего – животик, а из верхнего – маленькая круглая голова. Морковка, видимо, потерялась в процессе трансформации, поэтому нос бывшему снеговику достался маленький, как пуговка.

А глаза остались из угольков: большие, черные. И печальные, как у собаки, потерявшей хозяина.

– Здравствуйте, – сказала очень удивленная Света.

– Здравствуйте, – глубоким голосом поздоровался снеговик. – Меня зовут Петр Иванович.

– Серафимович, опять церемонии! – перебила вошедшая Анна Васильевна. – Светлана знает, кто ты такой!

Снеговик улыбнулся смущенно, будто извиняясь.

– Жуткая кукла этот Генри, – сказал он. – Я сам ее побаиваюсь. Будь я на вашем месте, сбежал бы без оглядки. А вы остались.

– Это не от избытка храбрости, – призналась Света. – Просто неловко было…

– Уходить, не попрощавшись? – фыркнула Стрельникова.

Петр Иванович строго взглянул на нее:

– Уходить, не предупредив тебя, Анна. Иногда ты бываешь невозможно черствой.

– Иногда? – с нарочитой обидой переспросила Стрельникова. – Какое оскорбление, Серафимович! Я бываю черствой всегда!

Снова зазвенел звонок.

– Это Виктор! – обрадовалась Анна Васильевна и упорхнула.

– Ее брат, – вполголоса пояснил актер. – По совместительству наш режиссер и продюсер. Вы и в самом деле решили, что в спальне труп?

Света кивнула.

– Могу себе представить, как вам досталось от Анны.

– Не так сильно, как я боялась, – улыбнулась Света. – Мне даже разрешили не избавляться от кота.

Серафимович наклонился к ней ближе.

– Я знаю, Анна иногда кажется несколько… м-м-м…

Она замялся, и Света пришла на помощь:

– Резкой?

– Да, пожалуй. Но это маска. Если хотите, защитный костюм. В действительности она тепло относится к животным. Вашему котику ничего не грозило.

– Я видела в спальне собаку, – вспомнила Света.

Серафимович обрадовался:

– Да-да, это то самое, о чем я вам говорю. Анна вечно твердит, как она ненавидит животных. Уверяет, что была бы рада избавить от них весь мир. Звучит чудовищно, я знаю. А сама приютила это бедное больное существо по первой моей просьбе.

– Так это не ее пес?

– Нет, что вы! Его подобрала где-то моя дочь и привезла к себе. К сожалению, у нее, бедняжки, аллергия на собак. Три дня она терпела и молчала, а на четвертый я случайно увидел ее. Конечно, мне пришлось сразу забрать собаку! Дочь уже покрылась жуткими пятнами. Стала как мухомор, только наоборот: красное на белом.

– Но можно же было попробовать его пристроить, – осторожно сказала Света.

Петр Иванович махнул рукой:

– Кто возьмет пожилого одноглазого пса! Даже если бы кто-то и согласился, для него жизнь среди других животных и равнодушных людей будет мучительна. Всем старикам нужен дом, где о них будут заботиться. В том числе и собачьим старикам. У меня у самого дома пекинес, я знаю, о чем говорю. Именно из-за него я не смог оставить этого беднягу у себя, а привез Анне. И она безропотно взяла его. Гуляет с ним, вы представляете?

Света попыталась представить элегантную Анну Васильевну в компании облезлой одноглазой дворняги. Картинка не складывалась.

В кармане Серафимовича прозвонил телефон.

– Да, милая, – ласково сказал он и глазами извинился перед Светой за прерванный разговор. – Да, у Анны. Еще нет, вот-вот начнем.

Он прикрыл трубку рукой и спросил с улыбкой:

– Вы позволите рассказать дочери о вашем маленьком приключении с Генри? Нет, если вам неприятно…

Света замахала руками: рассказывайте, ради бога! Она больше не чувствовала ни смущения, ни стыда.

Петр Иванович встал и вышел из комнаты, на ходу говоря:

– У нас случился небольшой казус…

Окончание разговора Света уже не услышала.

Вернулся он через пять минут, погрустневший.

– Дочь говорит, никто не желает стать хозяином нашему одноглазому старичку. Мы изо всех сил ищем ему новый дом, но пока получается не очень удачно. Кстати, может быть, вы подумаете о том, чтобы обзавестись животным? У него хороший характер, честное слово!

Он с надеждой посмотрел на Свету.

Ей было жаль отказывать этому милому человеку. Пришлось напомнить скорее себе, чем ему:

– У меня живет кот. Котенок!

– Ах, да, – поник Серафимович. – Я совсем забыл. Жаль, из вас получилась бы отличная хозяйка для Циклопа.

– Циклопа?

– До чего же примитивная кличка, не правда ли? – громко спросили от двери. – Прямолинейная, как рельс. Раз одноглазый, значит, Циклоп. Никакой фантазии!

В столовую вошел как раз такой красавец, каким Света по голосу представляла Серафимовича: высокий, чисто выбритый, с римским носом. На нем был светло-серый костюм, пиджак лихо свисал с одного плеча, как гусарский ментик.

Его портила только изломанная линия рта. И две брюзгливые складки, залегшие возле уголков опущенных губ.

Красавец шевельнул плечом. Подхватил сползший пиджак и широким жестом, не глядя, швырнул его в угол, как ненужную тряпку. «Промахнется!» – понадеялась было Света. Но пиджак попал точно на стул.

– Здравствуй, Виктор, – сдержанно сказал Петр Иванович.

– Приветствую. А я, между прочим, предлагал назвать его куда более подходящим именем.

Красавец подмигнул Свете. Та неловко улыбнулась в ответ.

Вот, значит, как выглядит брат Анны Васильевны. Странное противоречие: лицо аристократа – и купеческие манеры. И голос самодовольный, раскатистый.

Отвечать ему не хотелось. Хотелось скорее уйти домой и забыть все, что здесь произошло.

Но промолчать было невежливо.

– Каким именем? – спросила Света.

– Унтиком. Отличная кличка.

– Почему? – не поняла она.

Красавец ухмыльнулся углом рта. А Петр Иванович отчего-то нахмурился.

– Вы знаете, что такое унты? – поинтересовался Виктор.

– Сапоги.

– Правильно. Сапоги из меха. А знаете ли вы, что в некоторых местах нашей необъятной родины унты шьют из собачьих шкур?

– Теперь знаю.

– Значит, понимаете, почему именно такая кличка?

Он довольно засмеялся.

А Света смотрела на него и думала, что людей, которые восторгаются собственным чувством юмора, нужно помечать каким-нибудь особым знаком. Например, смайлом. Поставил ухмыляющуюся рожицу на лоб – и все сразу видят: перед ними шутник. Остряк! Который, например, называет собаку Унтиком и сам ржет над своей тонкой иронией.

Тогда тихие, мирные люди вроде нее, которых корежит от подобного юмора, могли бы заранее принять меры, чтобы обойти таких весельчаков стороной.

– Нет, – сказала Света.

Смех оборвался.

– Что – нет?

– Не понимаю.

– Послушайте, что здесь непонятного? – с раздражением спросил брат Анны Васильевны. – Унты – это сапоги. Их можно сшить из собачьего меха. Пса я хотел назвать Унтиком. Унты – Унтик! Теперь понятно?

Света немного подумала. Сначала сдвинула брови, потом наморщила лоб так, чтобы не возникало сомнений в напряженности ее мыслительного процесса. И, наконец, просветлела:

– Так у вас не хватает обуви! Вы ждете, когда этот пес сдохнет, чтобы сшить из его шкуры сапоги?

Петр Иванович и Виктор вместе уставились на ботинки красавца – узконосые туфли из крокодиловой кожи.

– У нас возле дома живут бродячие собаки, – прибавила Света таким тоном, словно доверяла значительную тайну. – Я могу показать, где. Правда, мелкие, но зато лохматые! Хватит даже на две пары!

– Вы в своем уме? – брезгливо поинтересовался Виктор. – Я не убиваю собак. Ни лохматых, ни прочих.

– Но вы же сами сказали… – удивилась Светлана.

– Что?! Что я сказал?! Я придумал смешную кличку! Смешную, понимаете?

Девушка похлопала ресницами и наивно спросила:

– А над ней кто-нибудь смеялся, кроме вас?

Серафимович хмыкнул. Виктор посмотрел на Петра Ивановича и осведомился:

– Где вы раскопали этот чистейшей прелести чистейший образец?

– Образец пришел сам, – сказала Света другим тоном, вставая. – И уже уходит. Но если надумаете насчет собак – обращайтесь.

До дома она добралась лишь три часа спустя.

К полудню город стал похож на гигантскую сковородку. От прохожих, попавших на открытое место, поднимался пар. Собаки, подпрыгивая, мчались прочь с обжигающего асфальта. Кошки, как существа умные, вообще не показывались на улицах.

Солнце кусало Свету, точно злая оса, пока она плелась до подъезда. На себе Света волочила камеру и Тихона, и ей казалось, что кто-то из них поправился за утро на несколько килограммов. Чем еще объяснить, что сумка стала совершенно неподъемной?

Возле подъезда Свету на миг охватило странное чувство. Ей показалось, что на нее кто-то пристально смотрит.

Но когда она обернулась, во дворе никого не было.

Выгрузив Тихона, Света залезла в холодильник и обнаружила, что он пуст, как только может быть пуст холодильник одинокой женщины, время от времени вспоминающей про диеты. А после утренних переживаний хотелось ледяного кваса. Еще лучше – холодного пива! Светлого пенящегося пива, золотистого, вкусного, как… как…

«Как пиво!» – нашла Света правильное сравнение.

Определенно, нужно спуститься в магазин. Дома нечем вознаградить себя за перенесенные страдания.

За те десять минут, что она провела дома, заасфальтированный двор превратился в филиал ада. Стараясь держаться в тени, Света добежала до угла. Дальше предстояло пересечь пятьдесят метров открытого пространства.

Оттягивая этот неприятный момент, она достала телефон.

– Лешка, привет! У меня все в порядке, я вернулась.

– Рассказывай, – потребовал Дрозд.

– Не могу. Бегу за пивом.

– Хорошее дело, – одобрил Лешка. – У тебя точно все нормально? Голос мне твой не нравится.

Пришлось сознаться:

– Кое-что все-таки случилось. Я попала в очень глупую ситуацию.

– Как обычно.

– Нет, хуже, чем обычно. Но ты не беспокойся. Расскажу – посмеемся.

Света встала, пропуская приближающуюся машину.

– Помехи какие-то, – сказал Дрозд сквозь треск.

– Это от жары. Все, я побежала! Считай, уже салютую тебе пивом.

Машина, поравнявшись с ней, вдруг резко вильнула.

«Камеру разобьет!» – промелькнуло в голове у Светы, забывшей, что никакой камеры с ней нет. Она проворно отскочила назад. Черный автомобиль пронесся так близко, что ее чуть не ударило боковым зеркалом.

Но на ногах Света не устояла. Правая ступня попала в выбоину, и, взмахнув руками, девушка грохнулась на асфальт.

Она толком и не успела ничего понять. Только что стояла у дороги с телефоном в руке. А сейчас почему-то лежит на спине, а над ней нависает солнце, будто рассматривает перевернутого жучка.

Голова вдруг сильно заболела. Света читала, что от боли у людей темнеет в глазах. А у нее солнце начало светлеть, пока не стало совершенно белым, и от этой яростной белизны Света потеряла сознание.

Глава четвертая,

в которой Кот приносит пользу 

– Вот она, яма, – сказал Дрозд и зачем-то присел на корточки. – Ее-то он и объезжал. Сволочь.

– Или она. – Света поморщилась и потрогала затылок.

– Вы точно водителя не видели?

Света промолчала. Молоденький дознаватель уже четвертый раз задавал ей этот вопрос. Словно надеялся, что от его заунывных повторов она разозлится и вспомнит хоть что-нибудь.

– Ну, так не видели, нет? Может, женщина? Или мужчина? Или…

– Или одно из двух, – Дрозд поднялся и оказался на две головы выше дознавателя. Его длинная тень протянулась на асфальте как раз от ямы до того места, где Света упала.

Она отошла в сторону и села на бордюр в тени фонарного столба. К вечеру солнце немного успокоилось и даже вернуло себе первоначальный желтый цвет. Но стоять на открытом месте было неприятно.

В конце концов, ничего страшного не случилось. Нельзя даже сказать, что она отделалась легким испугом, потому что испугаться Света не успела. Совсем. Ни легко, ни тяжело.

Если, конечно, не считать той секунды, когда пришла в себя. Открыв глаза, она увидела над собой собачью морду. Морда улыбалась и истекала двумя ручьями слюны.

Взвизгнув, Света перекатилась в сторону с ловкостью и быстротой, которым позавидовал бы Рэмбо. Но Рэмбо и не был женщиной, на которую собирается уронить слюни престарелый французский бульдог. Он всего лишь сражался с двумя сотнями боевиков.

Бульдог был Светиным соседом по подъезду. Его встревоженная хозяйка вызвала «скорую» и полицию. Но к тому моменту сама Света уже отлично понимала, что это бесполезно. Она мельком видела лишь цвет машины: то ли серый, то ли очень запылившийся черный. Водитель превысил скорость и дернул руль вправо, объезжая огромную выбоину на дороге. Местные знали о ней и всегда притормаживали заранее. Значит, чужак.

– И шансы найти этого нехорошего человека близки к нулю, – вслух закончила Света свою мысль. – Леш, пойдем. У меня завтра опять с утра съемка, надо отдохнуть.

По квартире разозленный Дрозд передвигался какими-то рывками. Задел стул, ударился локтем о подоконник и, в конце концов, чуть не наступил на Тихона. Тут Светиному терпению пришел конец.

– Возьми этого прохиндея и сядь в угол. А я нам кофе сварю. Мне еще работать всю ночь с сегодняшними снимками.

Дрозд покраснел.

– Извини. Не могу успокоиться. Ну, чуть не сбил ты пешехода. Так ведь еще и уехал! Может, этот пешеход остался умирать на обочине от сердечного приступа. И его можно было спасти, если только вовремя вызвать врачей. Тьфу! Урод шестого разряда.

Он потер лоб.

– Давай я сам кофе сварю. А то чудно получается: пострадала ты, и кофе мне варишь тоже ты.

– Угу. А ты вместо меня переживаешь, – добила Света. – Мучаешься. Страдаешь.

Тут Дрозд совсем сник, и ей стало жалко его.

– Ты же варишь ужасный кофе, – утешающе сказала она. – Чудовищный. Никак не могу понять, почему из одних и тех же ингредиентов у меня выходит вкусный напиток, а у тебя – помои.

Дрозд ухмыльнулся и подхватил Тихона на руки. Кот тут же запрокинул шею, точно лебедь на последнем издыхании, и Лешка послушно стал чесать ему подбородок.

Нейтрализовав таким образом и друга, и кота, Света принялась неторопливо варить кофе.

Четыре ложки на медную турку. Залить горячей, но не кипящей водой. И ждать, пока появятся первые пузырьки, предвестники свободолюбивой пены, что торопится сбежать на волю через край турки – только успевай ловить ее.

Запах кофейных зерен успокаивал, заученные действия убеждали, что жизнь идет, несмотря на мелкие пакости, что все хорошо: и кофе варится, и кот мурлычет, и мужчина при деле. Что еще нужно для счастья?

Света вспомнила утренний разговор о вышивке. Вот оно – то, что она не смогла сформулировать тогда. Кто вышивает? Женщина, которой не о чем тревожиться. У нее и борщ томится на плите, и сама плита сверкает чистотой, и дети делают уроки. Все хорошо. Вышивающая женщина – это символ спокойной жизни.

«Значит, для Стрельниковой спокойная жизнь – хуже, чем нож в спину».

Ее размышления прервал вопрос Дрозда.

– Кто у тебя завтра? Очередной монстр?

Света убавила огонь и обернулась к нему:

– Певица из молодых. Ты, наверное, слышал – Лера Белая.

Дрозд нахмурился.

– Та, которая поет: «Твои щеки треплет ветер»?

– Тоже мне, музыкант! Про щеки поет группа «Пляшущие человечки». Они совсем отмороженные, их песни давно разобрали на цитаты. «У меня между ребрами бьются разные органы». Или вот: «Когда я вижу тебя, детка, звенит моя грудная клетка».

– Автор текстов когда-то пролетел мимо медицинского, – предположил Дрозд. – Судя по песням, оно и к лучшему. Раз у него органы бьются между ребрами.

Света быстро разлила кофе по чашкам.

– Держи. Только кота не облей.

Кот зыркнул одним глазом на чашку, а другим на Дрозда. Но решил, что опасности в таком сочетании нет.

Сама Света пристроилась у края стола, заплетя ноги вокруг ножек табуретки.

– Каждый раз, когда ты так садишься, я боюсь, что обратно уже не развяжешься, – осуждающе заметил Дрозд. – Так и останешься с ногами узлом.

Отмахнувшись от него, Света отпила обжигающий кофе и блаженно прикрыла глаза. Какое наслаждение – после безвкусного чая у Стрельниковой…

Только она собиралась рассказать про актрису, как Лешка хлопнул себя по коленке:

– Вспомнил!

Тихон вздрогнул и широко раскрыл глаза.

– Твоя Лера Белая победила год назад на музыкальном конкурсе «Своего радио», да? Голос слабенький, но харизма в наличии.

– Значит, все-таки попса?

– Да, пожалуй. Но, знаешь, такая качественная попса. Где-то даже на границе с роком. Самое главное, девчонка сама пишет тексты и музыку к ним. Поэтому ее и заметили. Поющих много, а таких, чтобы все в одном флаконе – единицы.

– А почему она Белая?

– Вот уж не знаю. Может, это настоящая фамилия, а не псевдоним. У этих исполнителей какая-то своя логика в выборе имени. Помнится, был у нас в тусовке парнишка, желал выглядеть крутым рэпером. Назвал себя «Паша-Пролетарий». А у этого пролетария на очкастой физиономии написаны девять классов игры на скрипке и школа с математическим уклоном.

– А помнишь Вову Волкова? – подхватила Света. – Который требовал, чтобы его все звали Волком?

– Толстый и с оттопыренными ушами? Помню. Но тот хотя бы на сцену не рвался. «Вова-волк» – это ж логопедический кошмар для конферансье.

Дрозд одним глотком допил кофе и отставил чашку в сторону. Потом всмотрелся в Свету.

– Слушай, у тебя точно голова не болит?

– Точно. А что?

– Глаза у тебя сонные. И мутные.

Света зевнула.

– Кофе какой-то странный, – пожаловалась она. – От него клонит в сон.

– Это не кофе странный, а ты устала. – Лешка ссадил кота на пол и встал. – Давай-ка ты спать, ага?

– Не могу. Мне работу работать надо!

– Спокойно, без пены. Завтра будешь рвать пупок. А сегодня был тяжелый день. Актрисы тебя кусали, машины сбивали…

– Коты жизнь портили, – пробормотала Света, ощущая, что глаза слипаются.

– Вот именно. На, возьми.

Дрозд сунул ей Тихона. У Светы на руках кот не стал раскидываться, как принцесса на перинах, а свернулся улиткой и превратился в подушку.

Эта горячая, мягкая подушка подействовала на Свету волшебным образом. Она почти не помнила, как закрыла дверь за Дроздом, как доплелась до кровати. Помнила только, что под рукой у нее оказалась шапка-ушанка, из которой почему-то торчали кошачьи усы. И, прильнув щекой к этой теплой шапке, она окончательно провалилась в глубокий сон.



Собираясь на фотосессию к Лере Белой, Света ощутила себя параноиком. Который десять раз моет руки с мылом, а потом снова возвращается в ванную и протирает их спиртом.

Она трижды проверила сумку. Дважды заглянула в коробку с объективами. Снова расстегнула кофр и заглянула внутрь.

И все это под насмешливым взглядом кота, сидевшего на шкафу.

Допивая наспех сваренный кофе, Света вспомнила, что не успела рассказать Дрозду о «трупе» в квартире Стрельниковой. Происшествие с машиной затмило утренние события.

На затылке взбухла болезненная шишка. На бедре лиловела гематома, набирающая цвет подобно экзотическому бутону.

Но при этом Света, к собственному изумлению, чувствовала себя неплохо.

«Это оттого, что я выспалась», – решила она в конце концов.

Кот на холодильнике отчетливо фыркнул.

«Это оттого, что я грел тебя всю ночь».

– Ты грел? – возмутилась Света. – Ты дрыгал своими лягушачьими ногами. Нарушал мой крепкий сон.

Кот отвернулся, словно пожимая плечами. «Как угодно, как угодно».

– Ладно, не обижайся. – Света почесала его за ухом. Тихон тотчас подставил другое ухо и боднул ее головой. – Э, нет, дружок, до вечера. Или ты думаешь, меня создали, чтобы чесать тебя за ушами?

Он широко зевнул, разинув пасть как удав.

Света включила кондиционер и обошла квартиру, запирая окна. Котенок любил охотиться за птицами. На подоконнике время от времени собирались пухлые голуби, присаживаясь тесным рядком, как старушки в очереди к участковому терапевту, и принимались взахлеб ворковать. Кажется, обсуждали, что все меняется к худшему: и мусор в помойках уже не тот, что прежде, и от детей в парке крошек не дождешься.

Тихон верил, что рано или поздно схватит одного из наглецов за сизый хвост. Чаще всего у него получалось лишь расплющить нос о стекло, но он не оставлял попыток.

Так что Света для верности даже подергала оконные ручки, убедилась, что кот не сможет удовлетворить охотничьи инстинкты, и успокоилась.

– Пока, домашний деспот!

С утра она успела забрать свою машину из сервиса, и по дороге переключала радио, надеясь, что где-нибудь услышит Леру Белую. Девушка стала популярной всего за год. Значит, радиоканалы пока любят ее, как все «свежее».

Но из динамиков доносились то сладкие напевы группы «Ягода-малина», то хриплый рык певца Каната. Про Каната говорили, что он интеллигентнейшее существо и якобы даже защитил диссертацию на какую-то сложную филологическую тему. В ответ на эти инсинуации Канат грязно ругался, рвал тельняшку на богато татуированной груди и клялся папой-дворником и мамой-санитаркой, что он плоть от плоти народа, как и его песни.

Народ Каната любил. Его песню «Еду я по выбоинам» распевало все население страны от десяти до девяноста. Тем, кто не попадал в эту возрастную категорию, петь было сложно по причине заковыристого текста. Чуть повернул язык не так – и уже окружающие косятся.

Света вспомнила вчерашний разговор с Дроздом. Дело Паши-Пролетария жило.

Она выключила радио с надрывавшимся Канатом. До дома Леры Белой оставался всего один квартал.

Дверь открыла сама певица. Поднимаясь в лифте, Света успела представить ее: ломкая блондинка, розовые губы, спортивный костюм в стразах. Может быть, еще крохотный йорк под мышкой. Такие блондинки тайно занимаются выведением подвида йорков, которые будут помещаться в пудреницах.

Увидев Леру Белую, Света поняла, что промахнулась по всем пунктам. Перед ней стояла высокая красивая девушка с резкими чертами лица. Вьющиеся волосы, темные до черноты глаза… И длинный джинсовый сарафан.

– Я вас с самого утра жду, – весело сказала певица Лера. – Волновалась, как перед прослушиванием, честное слово!

– Почему? – изумилась Света.

– Фотографироваться боюсь. Каждый раз смотрю на результат и думаю: господи, ну и рожа! Неужели это я? И ведь стараюсь, навожу красоту. Все равно выходит какая-то лошадь в юбке.

Она отступила назад.

– Проходите.

Из дальней комнаты появился хмурый небритый мужчина лет сорока.

– Сережа, это фотограф, Светлана. Света, это мой муж, Сергей.

При виде Светы Сергей, как мог, изобразил радость от встречи. То есть растянул в улыбке губы и подержал их в таком непривычном положении. Света подумала, что даже вчерашний оскал французского бульдога выглядел куда приятнее.

Впрочем, она давно заметила, что собаки улыбаются дружелюбнее, чем люди.

Сергей приобнял жену:

– Золото, я к пацанам, ага?

– К пацанам, ага, – передразнила Лера. – Жду тебя вечером с ясной головой.

– Не обещаю.

Уклонился от шутливого подзатыльника и скрылся за дверью.

– Он хороший, только кажется таким… простоватым, – проникновенно сказала Лера. – Знаете, как он помог мне с карьерой? Не только финансово.

Вопреки опасениям Светы, работа сразу пошла легко. Певица не капризничала, не принимала безумные позы. Она слушалась фотографа и, кажется, очень старалась заслужить ее одобрение.

Свете стало приятно.

– С вами легко работать, Лера, – искренне сказала она.

– Похоже, у вас вчера был тяжелый день, – с неожиданной проницательностью заметила девушка. – Поэтому вам и просто со мной. На контрасте. Кто вас так утомил?

Света поменяла объектив и раздвинула шторы, впуская в просторную комнату больше солнца.

– Актриса, которая не хотела сниматься, – призналась она. – Всегда сложно, когда люди не идут тебе навстречу. Чувствуешь себя так, словно просишь у них милостыню.

– Актриса? Уж не Стрельникова ли?

У Светы вытянулось лицо. Лера от души расхохоталась.

– Видели бы вы себя сейчас! Что, удивила?

– Очень. Как вы узнали, что это именно она?

– Даже обидно раскрывать фокус, – с сожалением сказала девушка. – Он настолько прост, что вы будете разочарованы.

– И все-таки?

– Элементарно! Вы знакомы с Виктором Стрельниковым?

– Да. Как раз вчера и познакомились.

– Значит, вам известно, что он продюсер новой постановки в «Хронографе»?

– «Человек из дома напротив»?

– Вот-вот. Виктор озабочен продвижением нашего спектакля в широкие массы. Проще говоря, рекламой. Ищет новые ходы, чтобы заинтересовать публику. А если не заинтересовать, то хотя бы навязнуть у нее в зубах, как ириска. И вот он придумал, что можно совместно с каким-нибудь известным журналом замутить пиар. Запустить проект – портреты всяких театральных деятелей. Взять фотографа, чтобы относительно известный, но без запросов вышиной с Эверест. Это ничего, что я так о вас говорю?

Света сказала, что ничего. А сама подумала, что у нее запросы вышиной с какую-нибудь гору Народную, что на Урале. Низенькую и незаметную. А по сравнению с Эверестом – так и вовсе кочку.

– Взять фотографа, – продолжала Лера Белая. – И чтоб снимал всех участников спектакля, не только актеров, но и режиссера, и сценариста… А потом публиковать его работы. С краткими подписями: «Актриса Стрельникова в сцене репетиции спектакля “Человек из дома напротив”». «Актер Серафимович в образе». Пусть фотограф снимает не только актеров, но и режиссера, и сценариста. Общая концепция – «Люди Сцены». Только не разных сцен, а одной – театра «Хронограф».

Да, именно так и назывался их проект. Люди Сцены.

Света хотела снова похвастаться тем, что всего десять дней назад снимала Олега Рыбакова. Но передумала. Если даже Стрельникова не проявила особого интереса, от этой девочки его и подавно не стоит ожидать.

– Фотограф требовался обязательно не лучезарный, – добавила Лера.

– Какой-какой?

– Ну, такой… – Лера замялась. – Как бы объяснить… Вот представьте: входит фотограф, а на лице у него написано: вы все навоз, а я цветок, что из него произрастает. И аж светится от своего предназначения. Вот это и есть лучезарный.

– Да, – согласилась Света, – я не лучезарный.

– Конечно, это реклама театра! – Лера поправила лямку сарафана. – Все проплачено Виктором. Но кого это интересует? Сейчас все рекламируют всех, уже слова в простоте нельзя сказать: обвинят в пиаре.

Она сочувственно посмотрела на Свету.

– А вы не знали, да?

– Да ничего страшного, – рассеянно ответила Света. Что-то удивило ее в рассказе девушки, но она никак не могла понять, что. – Я бы в любом случае согласилась. Проект интересный, и то, что он кем-то оплачен, не делает его хуже.

Лера поднялась и потянулась, став похожей на сильную гибкую кошку.

– Стрельникова на первом месте в вашем списке. – Певица скривила губы, и Света поняла, что девушка всерьез не любит актрису. – Прикидывается, что терпеть не может сниматься и отказывает всем желающим. Смешно!

– Почему смешно? – удивилась Света. – Многие не любят фотографироваться.

Лера посмотрела на нее с жалостью, как на ребенка.

– Как вы не понимаете! Стрельникова – актриса! У нее работа такая – быть узнаваемой, везде светиться. Для актеров узнаваемость – это популярность, а популярность – это востребованность. – Она заговорила на повышенных тонах. – Тираж журнала – триста тысяч. Триста тысяч человек запомнит ее лицо! Думаете, ей это не нужно?

«Хорошо-хорошо, только не кричите», – хотела попросить Света. Но девушка завелась всерьез.

– Лживая баба! «Ах, я не люблю съемки!» Смешно до чертиков: актриса – и не любит сниматься! Да не любит, а обожает! А вы купились на эту выдумку? Ей хочется, чтобы ее уговаривали. А она бы ставила условия. Кому бы она вообще была нужна, если бы не ее богатенький братец?!

Света собиралась защитить Анну Васильевну. Но вспомнила про «сорок минут на съемку» и не нашлась, что сказать.

Лера замолчала. На щеках ее горели два красных пятна. Она прижала к ним ладони, успокаиваясь.

– Мне нужно переодеться. В сарафане мы уже все отсняли, правда?

Света кивнула. Ее немного озадачила эта яростная вспышка.

Наверное, Стрельникова и впрямь притворялась. Но на то она и актриса, чтобы играть. Пусть даже в повседневной жизни.

Девушка вернулась очень быстро – в джинсах и клетчатой рубашке, завязанной узлом.

– Я немного погорячилась, – извинилась она. – Простите, не хотела впутывать вас в наши разборки. Я недолюбливаю Анну. Она эгоистичная самодовольная тетка, а актриса посредственная. Хотя мнит себя звездой!

«Наши разборки»… Вот оно!

Света наконец-то поняла, что царапнуло ее в разговоре с певицей.

– Подождите… Когда вы говорили о Викторе Стрельникове, вы сказали: «нашего спектакля»?

– Ну да. Вы до сих пор не поняли? Говорю же – одной сцены! Я там тоже играю. У меня маленькая роль служанки, которая страстно желает петь. Очень смешная роль! А вообще пьеса серьезная, даже трагичная.

Возвращаясь домой, Света попыталась объехать пробку на Тверской и застряла в еще худшем столпотворении. Лукавый навигатор обещал провести самым быстрым путем – и обманул. Узкие улочки словно распирало от теснящихся автомобилей. Поток машин отражался в витринах, перетекая из одной в другую.

На светофоре к ее «Ниссану» подбежала глазастая чумазая девчушка лет десяти, размахивая букетиком васильков.

– Пятьдесят рублей! – уговаривала девочка на ломаном русском. – Хороший цветок, купи себе!

Света с улыбкой покачала головой. Ей нравилась девочка, но поощрять этот бизнес она не собиралась.

Двое мальчишек той же характерной внешности, что и девочка, шныряли по дороге, предлагая какую-то ерунду: зарядки для сотовых телефонов, карты, флажки с разной символикой. Их головы то появлялись между машин, то снова исчезали. В искаженном отражении витрины они походили на купальщиков, ныряющих в цветном потоке – тонких, смуглых.

Света достала камеру. Прицелилась, дожидаясь секунды, когда все трое соберутся в отражении.

И вздрогнула.

В видоискателе мелькнула пыльная черная машина, чуть не сбившая ее накануне.

Света отложила фотоаппарат и завертела головой, но тут зажегся зеленый, и ей засигналили со всех сторон. Пришлось ехать.

Машина больше не появлялась. Подумав, Света поняла, что ошиблась. В Москве тысячи грязных черных автомобилей. Почему ей вдруг подумалось, что это тот самый?

– Никакой логики, – вслух сказала Света, ползя за красным «Фольксвагеном». Она видела в зеркало его водителя. Тот разговаривал по телефону, рулил и ухитрялся одновременно жестикулировать.

«Виртуоз!»

И все-таки, отчего она так испугалась? Будто за спиной прошел призрак.

Света медленно ехала в пробке, поглядывая по сторонам. В какой-то миг ей показалось, что пыльный черный капот вновь мелькнул неподалеку. Она даже привстала, пытаясь рассмотреть водителя.

Но тут виртуоз с телефоном выпал из реальности, внезапно ускорился и догнал скромный «Акцент». Выглядело это так, словно одна машина разозлилась и наподдала другой в зад. «Акцент» вздрогнул, фыркнул и встал.

Света охнула и отчаянно замигала правым поворотником, просясь в соседний ряд.

– Товарищи, пустите меня, ну пожалуйста! Здесь авария!

Джипы с надменными блондинками за рулем протекали мимо, равнодушные к ее подмигиваниям. Женщины почти никогда не пропускают – это Света знала очень хорошо. Зато старенькая, видавшая виды «Нива» остановилась и терпеливо ждала, пока она выберется из-за столкнувшихся машин.

«Виртуоз» стоял с сокрушенным видом, рассматривая смятый бампер. Зато водитель «Акцента» не безмолвствовал: на всю улицу он сообщал, что думает по поводу идиотов, разговаривающих по мобильнику за рулем.

До Светы донеслась лишь часть его выступления. Но она решила, что могла бы подписаться под всем. Даже под теми выражениями, которые смутили бы самого певца Каната.

Пока она лавировала между полосами, черный автомобиль исчез. А на следующем светофоре пробка рассосалась, и Света заторопилась домой, забыв обо всем.

Двор к полудню стал как подгоревший блин: черный и горячий. Света брела от стоянки – и плавилась. В голову назойливо лезла мысль о том, что она на целых пятнадцать сантиметров ближе к солнцу, чем среднестатистическая женщина. Конечно, нелепо огорчаться из-за этого. Но Свете хотелось жалеть себя, и она огорчилась.

Навстречу прошла невысокая толстушка, утирая пот с покрасневшего лба. Света вдруг представила, что бедная женщина на целых пятнадцать сантиметров ближе к раскаленному асфальту, чем она. И немедленно приободрилась.

В кармане загудел телефон, словно пробравшийся туда шмель. Света была уверена, что звонит Дрозд, и уже собиралась поделиться с ним глупостями, которые от жары забродили в ее голове. Но это оказалась секретарь Ниночка. Она желала знать, как все прошло у Стрельниковой.

– Насыщенно, – сказала Света, не погрешив против истины.

– А о чем вы с ней беседовали? – сладким голосом поинтересовалась Ниночка.

Света помолчала секунду и сказала совершенно искренне:

– О вышивке.

– У, как скучно, – протянула секретарь.

Свете стало жаль ее разочаровывать, и она прибавила:

– И об эскапизме.

– Ага, – сказала Нина и быстренько попрощалась.

«Ну, вот и я внесла посильный вклад в повышение уровня образованности населения», – удовлетворенно подумала Света. У нее не было ни малейших сомнений, что, положив трубку, Ниночка бросилась в Википедию искать значение неизвестного слова.

Телефон загудел вновь.

– О каком еще эскапизме вы беседовали? – хмуро спросила Ниночка. – Вы, Светлана, все выдумываете. Разыгрываете меня, да? Не смешно.

Света озадачилась. Она почти подошла к своему подъезду, а в подъезде телефонная связь пропадала. Поэтому ей пришлось замедлить шаг.

Озарение пришло за три метра до ступенек.

– Нина, «эскапизм» пишется через «э», – сказала Света, стараясь не засмеяться. – Вторая – «а». Не от слова «ископаемые», понимаете?

– Я все понимаю, – многозначительно заявила Нина и отключилась.

Света шагнула под спасительный козырек подъезда. Наконец-то тень! Она зарылась в сумке, ища ключи.

За спиной раздалось мягкое шуршание шин. Света подумала, что звуки тоже обессилели от жары. Они стали приглушенные и едва слышные. Вот, например, машина – едет, как будто крадется.

Наконец-то ключи нашлись! Она потянула их из сумки, но вредная связка выскользнула из влажной ладони, и пришлось наклониться за ней.

Грянул гром. Он будто расколол пополам притихший двор. В одной его половине обезумевшее эхо заметалось между стен. В другой взвизгнули шины и застучал гравий, полетевший из-под колес.

А вверху отчаянно забили крыльями птицы, в панике сорвавшиеся с крыш.

От жуткого грохота Света едва не оглохла. А когда наступила тишина, обнаружила себя сидящей на корточках и обхватившей голову руками.

Она встала, чувствуя, что ноги подгибаются, и оперлась рукой о дверь. Сердце колотилось как бешеное.

– Нельзя так людей пугать, – дрожащим голосом сказала Света в пространство. – Так ведь можно и инфаркт…

Палец ее скользнул в небольшое горячее углубление на металле. Один палец из растопыренной пятерни, прижатой к двери.

Света посмотрела на дверь. Потом перевела взгляд на чистое голубое небо без единого облака. Затем на дорогу, где минуту назад притормозила машина.

А потом ее перепуганный мозг совместил эти три факта.

Солнце вмиг перестало греть. Свету окатило холодом, приморозило к двери, будто ребенка, лизнувшего на стуже опору качелей. В животе заворочалась ледяная игла страха.

Правой рукой, окоченевшей до кончиков пальцев, Света достала телефон.

– Леш, – выговорила она, с трудом ворочая языком. – В меня стреляли.

Глава пятая,

в которой Кот разговаривает 

Когда Света вышла из отдела полиции, уже вечерело. Солнце просачивалось сквозь листву и плескалось на асфальте желтыми лужами.

Дрозд поднялся со ступенек и шагнул к ней, на ходу метко швырнув сигарету в урну.

«Ты что, курил?!» – хотела задать Света великолепный в своей бессмысленности вопрос.

Но Дрозд опередил ее.

– Из чего стреляли? – жестко спросил он. – Следователь тебе сказал? Из травматики?

Света молча смотрела на него, опешив от вопроса. Дрозд должен был пожалеть ее, а она бы заплакала, уткнувшись в подставленное мужественное плечо. Так было всегда: она плакала, он жалел. Плакать в Лешку было удобно – Светкина голова находилась как раз на уровне его плеча. Дрозд даже цинично замечал, что будь он низкорослым, она не рыдала бы с такой готовностью по любой ерунде.

А сейчас Свете очень хотелось заплакать. Ей пришлось долго ждать следственно-оперативную группу, потом с ней долго разговаривал молодой следователь с непроизносимым именем «Константин Мстиславович», каждую фразу предварявший междометием «ну». Кажется, пытался выбить признание, что она папарацци и отсняла горячий материал. А Света объясняла ему, что она совсем другой фотограф, не тот, снимки которого помещают на первые страницы желтых газет, обводя существенные детали красными кружочками. Она делает портреты, а еще снимает животных и облака, тени и отражения, дороги и мосты. Все, что увидит. И получается не просто пойманное мгновение жизни, а диалог. Возможность общения с бесконечным количеством собеседников посредством одного-единственного кадра. Он говорит за Свету то, что она не может или не умеет выразить словами.

Света была убедительна. Так убедительна, что следователь проникся, слушал, кивал, и на лице его было понимание и сочувствие.

А потом, когда она выдохлась и замолчала, спросил:

– Ну, а вот эти актеры – они знают, что вы их снимаете?

Все это Света собиралась выплакать Дрозду. И свой страх тоже. Со страхом всегда так: его можно либо выплакать, либо загнать вглубь. А загнанный вглубь страх – это черная дыра. Ты живешь себе своим космосом, лелеешь звезды, прокладываешь млечные пути, а внутри тебя черные дыры. И не знаешь, в какой момент они начнут засасывать в себя окружающую материю, лишая тебя и звезд, и млечных путей, и всего, чему ты радовался в своем космосе.

– Света, из чего стреляли? – повторил Дрозд и взял ее за плечи, будто собираясь встряхнуть.

– Из чего-то вроде «Макарова», – быстро сказала она, почему-то расхотев плакать. – Экспертиза потом скажет точно.

Дрозд выругался и отпустил ее.

– По какой статье завели дело? Хулиганство?

– Откуда ты знаешь?

– Ясно… – Лешка поморщился. – Ты рассказала следователю про ту машину?

– Да.

– И он, конечно, уверяет, что это совпадение.

– Он говорит, что пока нет оснований предполагать связь между этими двумя происшествиями.

– Да уж конечно… – пробормотал Дрозд, обдумывая что-то. – Ладно, поехали. Дома расскажешь.

Он взял ее под локоть и повел вниз по ступенькам.

– Что расскажу?

Дрозд на секунду остановился и взглянул на нее своими ярко-голубыми глазами.

– То, что не рассказала вчера.

Когда Света открыла дверь, Тихон радостно бросился к ней под ноги, изображая циркового кота. Это означало, что он собирается обогнуть сначала хозяйкину левую ногу, потом правую, потом снова левую, и снова правую. То, что в процессе Света неизбежно должна запнуться об него и грохнуться, Тихона не заботило.

Так случилось и на этот раз: Тихон ужом завился у нее между ног, Света споткнулась и чуть не упала. Ее подхватил Дрозд, ловко увернувшись от вешалки.

– Мы поменялись ролями, – заметила Света. – Ты ничего не задел.

– Ты тоже думаешь, что это не хулиганство? – спросил Дрозд, словно бы не услышав.

Света сглотнула.

– Я пока еще ничего не думаю. Но если это не оно, я не понимаю, за что меня хотят убить.

…– и это был манекен, – закончила Света, обеими ладонями обхватив чашку. За время рассказа она не отпила ни глотка кофе. – Понимаешь, я видела его своими глазами! Просто кукла в человеческий рост, вот и все! И я не могу понять, как… то есть что вообще…

Она замолчала.

– Ты уверена, что это был не человек? Например, с маской на лице?

– Да нет же, Леш. Думаешь, я не отличу труп с маской от манекена?

– Иногда ты бываешь крайне невнимательна, – пробормотал Дрозд, о чем-то думая.

– Не в этот раз, поверь мне.

– И больше ничего необычного не происходило?

– Нет. То есть вообще. Следователь тоже расспрашивал меня об этом, а потом сказал, что в нашем районе завелись подростки, которые стреляют по прохожим из пистолета.

– Завелись, – подтвердил Дрозд. – Только они стреляют из травматического пистолета. А в тебя палили из огнестрельного. И не попали только случайно.

Свете снова стало холодно. Она крепче обхватила чашку.

– Леш, а ты не думаешь, что следователь прав? – спросила она почти умоляюще. – Вчера ничего страшного не случилось, просто попался неумелый и непорядочный водитель. Сегодня мне привиделась та машина, а потом не повезло столкнуться с подростками. Вот и все!

Но Дрозд отрицательно покачал головой.

– Ничего тебе не привиделось. Если ты решила, что машина та же самая, значит, так оно и было.

– Но почему?! – воскликнула Света. – Я же не работник наружного наблюдения! Не шпион! Ни номера, ни марки…

– Ты фотограф, – напомнил Дрозд. – Тебе не нужны ни номер, ни марка. У тебя в голове встроенная камера. И не спорь, я тысячу раз видел, как это работает. Ты сама не понимаешь, насколько наблюдательна. Ты при мне узнала мальчишку, которого видела единственный раз в жизни на пляже в Сочи. Двадцать лет спустя узнала, Света!

– Мы с ним швырялись камнями, – пробормотала она.

– Это, конечно, сближает людей, но не настолько. У тебя фотографическая память. Нет, машина была та самая! За тобой следили от дома певички, а потом улучили удобный момент и выстрелили. Жара, во дворе никого. Идеальное место для покушения.

Света вынуждена была согласиться, что место подходящее. Главное – подходящая погода. Даже вездесущие старушки не бдили у окон, опасаясь расплавиться.

Но сейчас, когда она сидела в уютной квартире с чашкой кофе в руках, версия с покушением казалась ей все менее реальной.

– Леш, кому я нужна? – проникновенно спросила она. – Зачем в меня стрелять? Я не снимаю политиков скрытой камерой, не перебегаю дорогу конкурентам, желающим мне смерти! Все-таки следователь прав.

Дрозд тяжело вздохнул.

– Несколько дней назад, пятнадцатого, убили Олега Рыбакова. Он был найден лежащим на кровати, с ножом в спине.

– Что?! – ахнула Света, меняясь в лице. – Господи, Леша…

Она прижала ладонь к губам. Этого не может быть! Она приезжала к Рыбакову совсем недавно…

– Почему ты мне сразу не сказал?!

– Не знаю. Не хотел тебя расстраивать, наверное. Или сам пытался осознать, что Олега убили. О его смерти писали в прессе, но ты ведь не читаешь газет. И не смотришь новости в интернете, потому что у тебя не хватает времени с этим проектом.

Света качнула головой, приходя в себя от страшного известия.

– Убийцу не нашли?

– Нет. Меня уже опрашивали, и я уверен, скоро очередь дойдет и до тебя. Учитывая его образ жизни…

Дрозд замолчал.

– Учитывая его образ жизни, я могла быть последней, кто видел его живой, – закончила за него Света. – То есть предпоследней.

– Да.

Света закрыла глаза.



Доехать до деревни с красивым названием Малиновка получилось лишь с третьей попытки. Дорогу подсказал старик, появившийся из ельника, точно леший. Вот только у леших редко висят за спиной охотничьи ружья.

– Проехала ты, девушка, развилку, – проскрипел старик. – Надо тебе назад ехать, до озера, а оттуда левее взять. Как до березняка доберешься, так сворачивай направо, только не сразу: первую дорогу пропусти. Первая, она в лесничество ведет. Да и до него не доедешь, там давеча размыло. Заплутаешь.

Из всех указаний Света восприняла только последнее слово. Заплутает, непременно заплутает. И без того уже час колесит по проселочным дорогам. Вернее, по проселочному бездорожью.

– Проводите меня, пожалуйста! – взмолилась она. – А я вас потом обратно довезу до этого же места. Мне главное дорогу запомнить!

Леший посмотрел на машину без энтузиазма.

– Проводить… – с сомнением протянул он.

– Пожалуйста! Хотя бы до той первой дороги.

– Да не первой, а второй! Эх, ладно! Уговорила.

Он, кряхтя, забрался на переднее сиденье, поставил ружье между колен, и машина тронулась. Почувствовав себя штурманом, Светин провожатый приосанился.

– Что ж тебя в Малиновку-то понесло? – спросил он. – Или к родне?

– Там один человек живет. – Света высматривала обещанный березняк. – Переехал из Москвы два года назад.

– А, слыхал про него. Говорят, сидит у себя, как сыч, и носа наружу не кажет. Все один да один. Собаку только привез с собой. Той осенью воры шарили по огородам, все деревни обошли. Картошку, значит, по ночам выкапывали. И к нему залезли. Собака забрехала, а товарищ твой выскочил и давай палить по мужикам. – Старик неодобрительно покачал головой. – И не солью палил, а по-настоящему, без дураков. Кто так делает! Приезжие одни только. Разве ж это по-людски!

– А как по-людски? – заинтересовалась Света. «Вот так дедушка мне попался. Гуманист!»

Старик степенно огладил бороду.

– Хочешь проучить – ну, схвати вилы, догони ворюгу да ткни в бок пару раз. Вот здесь сворачивать надо было.

Света ударила по тормозам.

– Что ж вы раньше не сказали?

– Так я ж с тобой разговаривал, – удивился старик. – Ну, давай, высаживай меня. Сам дойду. И ты дальше сама.

Когда машина тронулась, он крикнул вслед:

– В Малиновку-то не суйся, встань у околицы! Там лужи непроезжие!

…Малиновка оказалась на удивление большой деревней. Домики, правда, стояли старые, неказистые. Кое-где палисадники совсем заполонила бузина, а ступеньки провалились, будто под пятой великана.

Но в траве паслись гуси. Они поглядывали на Свету так плотоядно, словно это ее должны были подать им к рождественскому столу. На заборе сидел горластый петух и проповедовал собравшимся внизу курам. А чуть поодаль вокруг колышка кружилась белая коза с пятном на боку. Выражение морды у нее было мечтательное: кажется, она воображала себя балериной.

Света подумала, что в чем-то понимает Рыбакова, укрывшегося в этой деревушке.

Он сбежал два года назад. Никто не понял причин такого поступка. Кто-то решил, что Рыбаков тихо свихнулся, не выдержав груза собственного таланта.

А таланта и в самом деле выдано было с избытком. В юности Олег начинал играть в КВН и пробился с командой в Высшую Лигу, затем неожиданно ушел в барды, где сразу стал звездой крупных фестивалей. Он выпустил свой диск, его песни распевали туристы. Но не успело слово «бард» прочно закрепиться за Рыбаковым, как он бросил авторскую песню и подался в актеры. Исполнил несколько ролей в нашумевших спектаклях – и осел в театре «Хронограф».

Рамки актерства быстро стали ему тесны. Рыбаков начал писать. Скетчи, стихи на злобу дня, рассказы… Театру требовался репертуар, и Олег взялся за пьесы. Попутно он играючи создал несколько сценариев, которые мигом купило телевидение.

У этого разносторонне одаренного человека все получалось. Были друзья, успех, признание публики…

И вдруг все оборвалось. Олег заявил, что уезжает и больше не вернется в Москву. Отсек от себя прежнюю жизнь, запретил навещать его. Закрывшись в доме, он продолжал работать. Созданное отправлял по электронной почте заказчикам, но никогда не интересовался судьбой своих произведений.

Одни говорили, что причиной перемены судьбы стала несчастная любовь. Другие винили во всем священника, с которым Рыбаков оказался в одном купе, возвращаясь из Питера в Москву. Якобы священник сказал ему что-то такое, что заставило Олега переосмыслить жизнь. Третьи утверждали, что Рыбаков возомнил себя великим писателем и в глуши кропает роман-нетленку.

Как бы там ни было, уже два года Рыбаков жил отшельником, и чужих к себе не пускал.

Когда Светлане заказали проект «Люди Сцены», ее сразу спросили: «Сможете выйти на Рыбакова? Он ведь как раз пишет для театра, да и сам по себе незаурядная фигура. Наверняка нашим читателям будет интересно увидеть его на страницах журнала».

Света честно сказала, что не сможет. Выходить на кого-то – это не ее функция. Ее задача – только приехать и сфотографировать. Почему бы сотрудникам журнала самим не договориться с Рыбаковым о съемке?

– А нам он не отвечает, – вздохнула ее собеседница. – И писали ему, и звонили! Игнорирует. Эх, как жаль, что некому убедить его сняться у вас…

Но оказалось, что есть кому.

– Давай я позвоню Олегу, – предложил Дрозд, когда Света поделилась с ним. – Поговорю. Составлю тебе, так сказать, протекцию. Правда, я слышал, что у него чердак переехал в подвал.

– Вы знакомы?! – поразилась Света, пропустив про чердак мимо ушей.

– Чему ты удивляешься? Он до своего затворничества был общительным чуваком. Помню, как-то выпивали мы на «Зеленых Холмах». Это типа слета…

– Я знаю, что такое «Зеленые Холмы», – заверила Света. – Когда сотни чуваков с гитарами собираются на берегу реки, беспробудно пьянствуют и поют романтические песни. А в перерывах между песнями предаются блуду. Я все правильно изложила?

Дрозд возмутился:

– Почему же обязательно романтические? Разные. Вот, например, про Монашку и Осла…

Он засвистел было веселый мотивчик, но под Светиным взглядом осекся.

– Прости, уклонился от темы. В общем, могу поговорить с Рыбаковым. С меня не убудет.

И позвонил, и договорился. А после старательно напускал на себя скромный и безразличный вид, пока Света ахала и восхищалась.

– После, аплодисменты и цветы после, – в конце концов сказал Лешка. – Ты еще с ним не работала. Вдруг в процессе стукнешь Рыбакова экспонометром по башке и проклянешь тот миг, когда я уломал его на съемку!

– С чего это? – подозрительно спросила Света.

– Ну, знаешь ли, он сильно изменился. Это даже по телефону слышно.

– Нет, я не об этом. С чего это я стукну его экспонометром? Уж я найду, чем дать по башке, если припрет.

Дом Рыбакова оказался очень захламленным. Пока Света шла за хозяином, ей под ноги подвернулись четыре собачьих миски, сломанная швабра, большой кусок обоев, исписанный с обратной стороны, куча каких-то деревяшек и совсем странное: оторванный рукав белого халата. Света заинтересовалась было, где хозяин халата, но, подумав, решила, что спрашивать не стоит. Рыбаков выудил откуда-то самодельный стул, поставил перед Светой. Сам сел на продавленный диван.

– У меня очень много дел, – сухо сказал он.

Это переводилось так: «Я очень занятой человек, и вы мне мешаете. Будьте любезны, заканчивайте побыстрее с вашей ерундой и проваливайте».

И Света прекрасно поняла, что от нее требуется: извиниться и подтвердить, что она быстренько-быстренько сделает свою работу – и уйдет.

Вместо этого она ответила в тон Рыбакову:

– У меня тоже.

Света не играла в эти игры. Не хочешь сниматься – откажись. Никто не заставлял тебя под дулом пистолета. А если согласился, не веди себя так, будто перед тобой назойливый проситель.

Пару секунд она думала, что Олег выгонит ее. Но он усмехнулся и встал:

– Что ж, тогда начнем.

Вскоре после начала съемки Света почувствовала, что задыхается среди вещей. Их слишком много! Полосатый шарф на полке свернулся клубком, словно аспид. Дряхлый комод с вывалившимся ящиком, как старик с отвисшей челюстью, смотрит из угла. На столе вперемешку – чашки, книги, ноутбук, пепельница, обломки карандашей… Вещи лезли в кадр, вытесняли оттуда человека. Вещи считали, что они важнее.

И в памяти почему-то возник другой дом. Ее собственный.

После смерти отца мама вдруг начала собирать статуэтки. Вся квартира была заставлена дурацкими фарфоровыми фигурками. Пастушки, слащавые собачки, кошечки с бантиками… Свете казалось, что среди них мама уменьшается ростом. Как будто пытается стать такой же, как они. Спрятаться на полке, потеряться среди улыбчивых дам и кавалеров.

И Света ненавидела их за это всей душой.

А фигурок становилось все больше и больше. Они распространялись по всем поверхностям, точно плесень. Света как-то задумалась о том, чтобы выкинуть их все или разбить вдребезги, но ее остановило нехорошее предчувствие.

А потом наступил день, когда она поняла. Мама стирала пыль со своих безделушек, и на лице ее играла отрешенная улыбка. Руки бережно касались фарфоровых изгибов, легко скользили по ним. Света со странным чувством следила за мамиными пальцами. Ей хотелось закричать, чтобы вывести ее из транса. Нагрубить, обидеть – пусть она лучше плачет, чем так улыбается!

Отчим в соседней комнате включил телевизор, и хор из «Обыкновенного чуда» пропел:


Займемся обедом, займемся нарядами,
Заполним заботами быт.
Так легче, не так ли?
Так проще, не правда ли?
Не правда ли, меньше болит?

Мама кивала задумчиво в такт музыке. Она не вслушивалась в слова. А Света услышала.

И вспомнила недавний разговор с Дроздом. «Как она могла после папы выйти замуж за этого?! – кричала тогда Света. – Как она вообще могла так быстро выйти замуж?!»

Лешка посмотрел на нее очень взрослым взглядом. И сказал то, что она никак не ожидала услышать.

«Ты знаешь, в Англии одно время существовал интересный закон. Вдовцам и вдовам запрещалось создавать новые семьи в течение, кажется, двух лет после смерти супруга. Как ты думаешь, почему?

– Потому что это аморально, – хмуро ответила Света.

– Дело не в морали! Закон защищал их имущество, чтобы из-за скоропалительного брака оно не переходило в руки недостойного человека.

– Ни один нормальный человек не станет так быстро жениться после смерти того, кого он любил!

– Ты ошибаешься. Многие из них очень быстро выходили замуж. Буквально за первого встречного. Причем так поступали именно те, у кого брак был удачным.

– Но почему?!

– Потому что они привыкли быть счастливыми, Света.

Дрозд помолчал, дожидаясь, пока смысл его слов дойдет до нее.

– Тот, кто был несчастен, овдовев, наслаждался свободой. А тот, кто любил супруга, стремился побыстрее найти новую пару. Людям казалось, что так они опять обретут счастье».

…Песня закончилась. Света подошла к полке и принялась расставлять фигурки, зная, что никогда не разобьет ни одну из них.

– Они такие красивые, правда? – Мать со смущенной улыбкой смотрела на нее.

– Очень, – сказала Света. – Очень красивые.

И когда мама вышла из комнаты, даже смогла не расплакаться.



Почти все время Рыбаков молчал. Это было не враждебное молчание, просто погруженность в себя. Лишь один раз он очнулся от своей задумчивости, когда Света заметила старенький телевизор и вслух удивилась:

– Неужели здесь ловит?

– У меня антенна на крыше, – ответил Олег. – Не такая уж тут глушь. К сожалению.

– Я с трудом нашла к вам дорогу.

– Потому что ехали через Завидово. А можно было с другой стороны – и проще, и быстрее. А в пяти километрах отсюда электричка ходит.

Света мысленно поклялась, что поставит на навигатор другую программу. Или лучше купит бумажную карту.

– У меня один канал настроен: «Культура». – Рыбаков говорил глуховато. – Там неплохие фильмы бывают. Недавно «Золотого теленка» смотрел, новую экранизацию.

– Меньшиков вас не разочаровал? – спросила Света, чтобы поддержать разговор. Рыбаков выглядел немного сонным, ей хотелось его чуть расшевелить.

Рыбаков не просто расшевелился, а вскинулся.

– Меньшиков – отличный актер! – резко ответил он. – Но кто такой актер, вы понимаете? Это сосуд! Его наполняет режиссер. Идеальный актер – это совершенно пустой сосуд, который можно наполнить чем угодно. И когда вы говорите: «ах, удивительно, что такой отличный актер Сидоров так плохо сыграл роль Гамлета», это неверно! Вы должны говорить: ах, как плохо режиссер использовал такого отличного актера Сидорова. Режиссер, понимаете? Это будет справедливо.

Он помолчал и повторил, успокаиваясь:

– Справедливо…

Перед уходом Света не выдержала:

– Олег Иванович, можно один вопрос?

– Один можно, – разрешил Рыбаков.

– Я знаю, вы не любите посторонних в своем доме…

– Не посторонних тоже не люблю. Кроме вас здесь никого и не было. Почти никого.

– Тогда почему вы согласились на эту съемку?

– Потому что за мной был должок Дрозду. А теперь мы с ним квиты.

– Какой должок? – живо спросила Света.

Ей показалось, что в непроницаемых глазах Рыбакова мелькнуло злорадство.

– А это уже второй вопрос.



– Давай сначала, – сказал Дрозд. – Итак, ты приезжала к Рыбакову, чтобы сфотографировать его для журнала. Несколько дней спустя Олега убили. Причем в точности так, как в его последней пьесе: закололи ножом. Зачем так сложно? Есть масса более простых и верных способов убить человека. Кто-то очень хотел, чтобы его гибель соответствовала тексту.

– А ты читал эту пьесу – «Человек из дома напротив»?

– Сразу же, как только узнал о его смерти. Света, никаких совпадений. Рыбаков адаптировал для театра старый добрый английский детектив.

– Единство места и времени, замкнутый круг подозреваемых?

– Угу.

– А кто жертва? Писатель? Актер?

– Добропорядочный буржуа. Его семья начинает склоки вокруг убитого, выплывают неприглядные детали их жизни.

Света задумалась.

– Где-то я это уже читала…

– Я тоже, причем не один раз. Идея не нова. Только у Рыбакова в силу обстоятельств герои вынуждены несколько часов находиться с трупом в одной комнате. Напряжение нарастает, все приобретает оттенок абсурда, и они начинают обращаться к нему как к живому. Ну и так далее. Местами смешно, местами жутко.

– Но на нашу ситуацию не проецируется никак.

– Абсолютно. Даже за уши ничего не притянешь. – Дрозд машинально подергал себя за мочку уха. – Ладно, поехали дальше. Вчера ты отправилась к актрисе, играющей в спектакле по пьесе Олега, и в ее квартире случайно наткнулась на труп. То есть на манекен, который требовался для репетиции. Он лежал в том положении, которое описано в тексте…

– И в котором был найден Рыбаков, – тихо добавила Света.

– Получается, что так. Ты дотрагивалась до тела?

– До манекена? Я тебе уже говорила: нет. Схватила Тихона и побежала оттуда.

– Но вернулась. И хозяйка убедила тебя, что ты видела манекен.

– Это и был манекен! – упрямо воскликнула Света.

– Я с этим и не спорю. Стрельникова рассказала о твоей ошибке своему брату и еще одному актеру… Как его…

– Серафимович.

– Серафимовичу. И ты поехала домой. Все правильно?

– Да.

– На такси?

Света кивнула. Да, она вызвала такси из квартиры Анны Васильевны. Машину пришлось ждать больше получаса.

– И, конечно, вы снова попали в пробку, – хмуро сказал Дрозд. – Ты занималась котом и не глазела по сторонам.

Света поняла, куда он клонит.

– Ты хочешь сказать, меня могли легко проследить от квартиры Стрельниковой?

Дрозд приподнялся и зачем-то осмотрел двор.

– Как нефиг делать, – подтвердил он, опять думая о чем-то своем.

– Леш, я тебя сейчас стукну, – серьезно сказала Света. – Прекрати меня пугать.

Он обернулся, вскинул брови:

– Что такое?

– Мне и без того страшно. А ты еще так себя ведешь… Как будто что-то знаешь, но мне не говоришь.

Дрозд раздраженно махнул рукой и сел.

– Ничего я не знаю! Но яма на дороге была вовсе не таких размеров, чтобы ее объезжать. Я еще вчера об этом подумал. Да и тебя очень сложно не заметить на обочине. Водитель должен быть слепой или пьяный.

– Да запросто, Лешка! Мало ли на наших дорогах пьяных водителей!

– Я бы поверил в несчастный случай, если бы в тебя сегодня не стреляли. Свет, подростки не палят по людям из настоящего оружия. Слишком много совпадений.

Она сникла.

– Мы возвращаемся к вопросу «зачем», – сказал Дрозд. – У меня есть только одна версия: ты увидела то, что тебе нельзя было видеть.

– Что, например?

Тихон, с холодильника внимательно слушавший их разговор, решил переместиться поближе. Подобрался – и сиганул на подоконник.

– Понятия не имею. Слушай… – Лешка потер лоб. – А нож в спине манекена был бутафорский?

– Нож, нож… – забормотала Света, вспоминая. – Я не видела само лезвие. Ручка толстая такая, изолентой обмотана.

– Изолентой?

– Да. Обычной, синей. Там что-нибудь сказано про орудие убийства?

– Лишь то, что это охотничий нож, принадлежавший покойному. Но про ручку Рыбаков ничего не написал.

Дрозд вдруг щелкнул пальцами:

– Светка, а когда ты приезжала к Олегу домой, тебе на глаза не попадалось ничего похожего на этот нож?

Света вызвала в памяти картину рыбаковского пристанища.

– Кажется, нет, – с сомнением проговорила она. – Но там было столько хлама, что я могла и не заметить. Честно говоря, торопилась быстрее отработать и уйти оттуда.

Они уставились друг на друга, озаренные одной мыслью.

– Снимки!

Света схватила ноутбук, быстро нашла нужную папку.

– Будем просматривать все? Их около двухсот.

– Давай хотя бы начнем, – решил Дрозд.

Щелчок мыши вывел на экран портрет Олега Рыбакова, и оба умолкли.

На них смотрел пожилой бородач с невыразительным лицом. Говорили, что Олег обрел в своей деревушке мудрость и покой. Но в глазах на снимке не видно было ни мудрости, ни спокойствия – одна только усталость.

– Сколько ему..? – тихо спросила Света.

– Сорок пять, – так же тихо ответил Дрозд. – А выглядит старше, да?

– Это из-за бороды, – не очень уверенно предположила она.

Дрозд покачал головой. Нет, дело было не в бороде, а в выражении глаз.

– Знаешь, не роман он уехал писать в деревню, – вдруг сказала Света. – Он от чего-то сбежал.

– Или ему просто все осточертело. Выработал ресурс. А когда мы общались, был тот еще живчик. Ладно, листай дальше.

Они просмотрели все кадры, особенно внимательно разглядывая те, на которых встречались предметы. Два общих плана комнаты заставили Дрозда присвистнуть.

– Пусть кто-нибудь еще скажет, что у меня дома бардак!

– Подожди-ка! – Света даже наклонилась к экрану. – Вот здесь, кажется… Точно, шарф! Такой же был на манекене!

– Такой же или похожий?

– Ручаться на все сто не могу, но расцветка у них одинаковая. Дурацкий такой, полосатый. Их на всех лотках продают.

Дрозд вскочил. На его стул с подоконника немедленно перетек Тихон.

– Допустим, это тот же самый шарф, – возбужденно сказал Лешка и пошел обходить маленькую кухню по кругу. – Тогда все понятно. Убийца по какой-то причине забрал его из дома Рыбакова. Может быть, на шарфе были следы, позволявшие привязать его к преступлению.

– Забрал, – подхватила Света, – и вместо того, чтобы сжечь, повязал на шею манекену, к которому через две недели будут прикованы взгляды десятков зрителей. Потрясающе хитроумная идея!

Дрозд остановился и почесал в затылке.

– Черт, ерунда выходит, – признал он. – Хорошо, а если не было никаких следов?

– Тогда зачем брать шарф?

– С этим потом разберемся. Допустим, у убийцы имелись причины. Он приносит его в дом Стрельниковой, обматывает манекен, а потом заходишь ты и видишь эту чертову тряпку! Поскольку совсем недавно ты наносила визит Рыбакову, у тебя возникают закономерные подозрения.

– Какие подозрения у меня возникают? – заинтересовалась Света.

Дрозд поразмыслил и неохотно согласился, что никаких.

– Даже если убийца и совершил настолько глупый и неосторожный поступок, я ему ничем не опасна, – подтвердила Света. – Мало ли в Москве полосатых шарфов!

Дрозд сел на свой стул – и подскочил с воплем. Вслед за ним с воплем подскочил котенок Тихон.

– Ты его чуть не раздавил! – возмутилась Света.

– Еще совсем недавно ты была бы мне за это благодарна, – напомнил Дрозд. – Помнишь, как упрашивала запихать его в мешок и унести куда-нибудь в лес?

Тихон перевел взгляд на Свету.

– Врет, – заверила она. – Не слушай его, Тиша. Иди сюда, я тебя пожалею!

Котенок запрыгнул ей на колени, понюхал чашку с остывшим кофе, поморщился и вернулся на подоконник.

– Это мог быть дизайнерский шарф? – подумав, спросил Дрозд. – Я имею в виду, уникальная вещь, существующая в единственном экземпляре?

– Леш, поверь мне, он был самый обычный.

– Даже если так! Теоретически, на нем могли быть вышиты инициалы владельца?

Свете пришлось согласиться, что могли. Она не рассматривала пристально ни первый шарф, ни второй.

– Вот! – удовлетворенно сказал Дрозд. – Тогда нашли. Это один и тот же предмет, переместившийся из дома Рыбакова в квартиру актрисы. Она убила Олега – кстати, теперь ясно, почему именно такой странный способ убийства, с претензией на театральность. Забрала шарф и повязала на шею манекену. Допустим, у нее такое извращенное чувство юмора. Когда стало известно, что именно ты приедешь делать ее портрет, она попыталась свести время общения к минимуму. С этим ничего не вышло, и тогда она просто запретила выходить тебе из комнаты. Но чего она не могла предвидеть, так это Тихона. Ты побежала искать сбежавшего дурачка и наткнулась на шарф. То есть ты-то наткнулась на труп, но для актрисы имел значение только шарф. Перед тем, как позвать тебя в спальню второй раз, она спрятала шарф и, наверное, выдохнула с облегчением. Но после твоего отъезда ей становится не по себе. Вдруг ты запомнила эту приметную полосатую тряпку с первого раза? Она садится в машину, следит за тобой, ждет у подъезда. Ты играешь ей на руку: решаешь выйти в магазин. С первого раза Стрельникова не смогла тебя убить, и на второй день вернулась подготовленная, с оружием. Ей достаточно было снова проследить за тобой и дождаться, пока поблизости не будет свидетелей. Давай спорить, что машина у нее черного цвета?

Дрозд выглядел торжествующим, как мальчишка, решивший сложную задачу.

– Прекрасная версия, – с сожалением сказала Света. – Вот только Анна Васильевна не снимала шарф с манекена. Собственно говоря, я его заметила только тогда, когда зашла в спальню по ее приглашению.

Торжество мигом стерлось с лица Дрозда.

– Как не снимала? – сердито спросил он. – Быть такого не может! Какой тогда смысл…

– Вот именно. Какой?

Дрозд помолчал, напряженно размышляя.

– Но ведь Стрельникова что-то сделала в спальне! – наконец сказал он. – Она не провела тебя туда сразу, а оставила дожидаться в прихожей. Сколько прошло минут? Две? Три? Зачем ей потребовалось тянуть время, объясни мне! Она как-то использовала его.

Лешка бросил взгляд на Тихона, прищурился – и вдруг щелкнул пальцами:

– Полосатый шарф, точно! Именно такой, который продается на всех лотках!

– Ну и что?

– Да очень просто. Когда ты заглянула в спальню первый раз, на манекене был шарф Рыбакова. А во второй раз уже другой, один из множества полосатых шарфов, которые есть у Стрельниковой. Она подменила одним из своих. Можешь изложить эту версию следователю. Заодно попроси узнать, какая у нее машина.

Теперь наступил Светин черед вскакивать и мерять шагами кухню.

– Допустим! – с горячностью сказала Света. – Допустим, на нем монограмма! Стрельникова сообразила, что я фотограф, что у меня неплохая память на детали, и решила, что от меня нужно немедленно избавиться, потому что я свяжу ее с Рыбаковым. Я готова в это поверить, хоть и с натяжкой! Но объясни мне, зачем ей забирать шарф из дома убитого?! Выдвинь хоть одну версию, которая выглядела бы правдоподобно! Я не могу придумать ни одного подходящего объяснения, потому что убийца всегда, всегда старается скрыть улики. А ты пытаешься убедить меня в том, что он не только не скрыл их, но и положил на самое видное место.

Она выдохлась и села. И тут же подскочила, вскрикнув от испуга.

Тихон, только было перебравшийся на ее место с подоконника, издал вопль обиды и гнева. Он полагал, что все поверхности в квартире созданы для того, чтобы на них лежал кот. И был крайне возмущен тем фактом, что за последние десять минут его дважды пытались расплющить.

– Я с ним когда-нибудь стану заикой. – Света прижала руку к колотящемуся сердцу. – Если меня раньше не убьют.

– Даже шутить так не смей! – рассердился Дрозд. – Убьют ее… Я тебя сам убью за такой юмор.

– Извини, извини, – примирительно сказала Света. – Но, Леш, наше с тобой расследование – это несерьезно. Сидим тут, пытаемся придумать версии… Убивать меня из-за того, что я могла заметить какой-то шарф?! Никогда в это не поверю!

– Хорошо, – неожиданно легко согласился Дрозд. – Согласен, дело может быть и не в шарфе. Тогда вспоминай, что еще странного ты видела на трупе. Тьфу ты, на манекене.

Света пожала плечами:

– Гольфы. Кстати, тоже полосатые. Серый свитер. На брюки не обратила внимания. Стрельникова упоминала, что у него очень реалистично выполнены кисти рук, но я на них не смотрела.

– Свет, а оба раза, что ты заходила в спальню, ты видела один и тот же манекен?

Света изумленно воззрилась на друга.

– В каком смысле?

– В прямом. Перед тем, как позвать тебя, актриса что-то делала в спальне. Она могла за это время спрятать куклу и положить вместо нее другую?

Света припомнила, сколько времени она стояла в прихожей. Представила размер шкафа в спальне. В таком шкафу без труда поместились бы и четыре манекена.

– Да, могла. Но для чего?

– Я просто пытаюсь думать в разные стороны.

Она улыбнулась, хотя ей было совсем не весело. «Думать в разные стороны» – это ее выражение.

Тихон снова выполз откуда-то и подкрался к ним поближе.

– Мало тебе доставалось? – спросила его Света. – Сегодня не твой день. И стулья не твои, ясно?

Котенок посмотрел на стол, словно прикидывая расстояние от пола до столешницы.

– Даже не думай! – предупредила Света. – На стол нельзя!

Ветер дохнул в приоткрытое окно. Легкая кисея наполнилась воздухом и надулась, точно парус. Котенок взлетел на холодильник и потрогал занавеску лапой.

– Тиша!

Тот отдернул лапу и свесил голову вниз. На морде его появилось выражение, хорошо знакомое Свете.

– Леш, он сейчас начнет разговаривать, – вздохнув, предупредила она.

– Кто, Тихон? Пусть разговаривает. – Дрозд ничуть не удивился ее словам. – Как будто я говорящих котов не видел.

«Таких не видел», – хотела сказать Света, но сдержалась. Сам все услышит.

Дрозд налил себе остывший кофе, бухнул три щедрых ложки сахара.

– Давай сварю свежий! – предложила Света. – Ты издеваешься над благородным напитком.

– Мня! – подтвердил Тихон. «Издевается!»

Дрозд покосился на него.

– И так сойдет. На чем мы с тобой остановились? На том, что у троих актеров была в то утро репетиция.

Котенок издал звук, который любой кошатник распознал бы как отрицательное мяуканье. Это был короткий отрывистый мяв, заставивший Дрозда посмотреть на него внимательнее.

– У двоих, – поправила Света. – Да, они отрабатывали какую-то сцену. Виктор – режиссер, его присутствие им необходимо.

– А заодно и продюсер, если я правильно помню. Так?

– Мяк! – утвердительно вякнул Тихон со своего холодильника.

– А Олег работал в «Хронографе», значит, знаком со всеми троими.

– Мяк!

– Он ведь не только писал для театра, но и играл там несколько лет назад.

– Мяк!

Дрозд со стуком приложил чашку об стол.

– Света! Это что?!

Она пожала плечами:

– Я ведь предупреждала. Он хочет общаться. А общается он обычно с людьми. С кем же еще?

– Ты что, подаешь ему сигналы? – заподозрил Дрозд.

– Да какие сигналы! Он сам по себе такой болтливый, от природы.

– Мяу, – согласился Тихон.

– А заткнуть его как-нибудь можно? – в отчаянии спросил Дрозд. Котенок фыркнул.

– Ты же любишь котов, – ехидно заметила Света. – Кто мне твердил, что у каждого человека в доме должен быть минимум один кот?

– Так кот, а не попугай!

– Мняу? – оскорбился Тихон.

– Это комплимент, – бросила в его сторону Света. – Попугаи очень мудрые птицы.

Тихон промолчал.

– Что насчет отвлечь? – настаивал Дрозд. – Он мешает полету моей мысли.

– На моей памяти, переключить его удалось единственный раз, – со скрытым злорадством сообщила Света. – Когда я упала с унитаза и чуть не сломала ногу.

Дрозд поперхнулся кофе.

– Я понимаю, от тебя всего можно ожидать, – сказал он, откашлявшись. – Но объясни мне, как можно упасть с унитаза? Или ты надралась?

– Надираться – это твоя прерогатива, – с достоинством парировала Света. – Я всего лишь залезла на унитаз, чтобы добраться до бачка.

Если бы в эту секунду Дрозд мог во что-то превратиться, он бы стал большим вопросительным знаком.

– Стремянка сломалась, – оправдалась Света. – Стул тащить было лень. А иначе я не достала бы, он у меня высоко.

Дрозд просвистел короткий мотив.

– У «Несчастного случая» есть песня про радио, а в ней такие слова: «Зачем ты полезла в траншеекопатель, если отчизна тебя не просила?»

Света казалась искренне удивленной его недогадливостью.

– Потому что на бачке сидел Тихон. Он туда запрыгнул, а слезть боялся. Ну, знаешь, как это бывает с котами.

– Не знаю, – сказал Дрозд. – У меня были разные коты. Но чтоб на бачок мог, а с бачка нет, я слышу впервые.

– Поверь мне на слово. Он сидел там и рыдал. Было два часа ночи, я хотела только одного: выключить ему звук. Как только я пришла, он страшно обрадовался и начал со мной разговаривать. Вот так: я-мняу-умняу!

– Умняу! – презрительно сказал Дрозд. – Тупняу и дурняу. Я понял: ты полезла снимать его с бачка и соскользнула с унитаза. Знаешь, ты меня прости, конечно, но на правах старого боевого товарища скажу: вы друг друга стоите.

– Мя! – согласился Тихон, внимательно слушавший их.

– Мя, – поддакнула Света.

Дрозд посмотрел на них и осторожно отодвинулся подальше вместе со стулом.

Человек, дожидавшийся фотографа во дворе, беспокойно переступил с ноги на ногу и сел на скамейку. До чего же паршиво, что о планах этой девахи ничего не известно.

Время, время – вот что его терзало. Время уходит стремительно. Что там с расхожей метафорой? Утекает сквозь пальцы? Если бы! Время не утекает, оно разбивается вдребезги на тысячи минут, и не успеешь обернуться – а ничего уже и нет. Только что был владельцем целого мешка звонких отборных минуток, почти невесомых секунд и увесистых часов. А теперь? Стоишь, как нищий, с пустым мешком, и не можешь понять, что ты приобрел за отданное время.

Или попросту потерянное?

Сегодня пришлось загримироваться. И на это тоже уходят бесценные часы, но без маскировки нельзя: фотографиня перепугалась до смерти, она будет очень осторожна. Довольно сложный грим превратил того, кто дожидался ее, в пожилую оплывшую женщину. На таких никто не обращает внимания. Они из тех, кого запоминаешь не в лицо, а по породе семенящей рядом собачки. Если в один прекрасный день поменять женщину на другую, а собачку оставить прежнюю, соседи по-прежнему будут здороваться, не замечая подмены.

Люди невероятно любопытны и при этом до смешного ненаблюдательны.

Выйдет ли она сегодня? Или забаррикадируется в своей квартирке, станет заказывать еду на дом? Даже если так, ей никуда не деться от встреч с клиентами. Только бы она не перетрусила настолько, чтобы бросить все и уехать!

Человек во дворе поднял голову и посмотрел на окна пятого этажа.

Ему был виден кот, сидящий на подоконнике. Мерзкая кошачья рожа, прижавшаяся к стеклу. Зверь как будто рассматривал его сверху и насмехался.

Не зря он ненавидел кошек. Вонючие, самодовольные, тупые! Но зато теперь, когда он увидел кота, не осталось почти никаких сомнений: это ее окна.

«Выйди-выйди-выйди-выйди!» Человек во дворе повторял это как заклинание. Со стороны казалось, что пожилая, не очень опрятная женщина напевает колыбельную малышу, мирно спящему в коляске.

Случайный прохожий, взглянув на нее, мог решить, что это няня. Может быть, он и задумался бы, зачем няня закрывает коляску пологом, когда солнце уже низко. Но, скорее всего, он не обратил бы на это внимания. Так же, как и на профессиональные беговые кроссовки, стоившие дороже, чем две коляски. И на слишком резкие движения няни, от которых младенец давно должен был проснуться и раскричаться.

Большинство людей до смешного ненаблюдательны.

В окно били лучи заходящего солнца и Дрозд задернул шторы, мельком взглянув вниз. Во дворе тихо и спокойно. Только одинокая няня качает коляску, да пара мальчишек лениво гоняет мяч в узком проходе между домами.

Что-то словно слегка царапнуло его, пока он смотрел в окно. Мелкая неправильность в происходящем… Нет, ерунда, какая еще неправильность? Разве что мальчишки двигаются со странной медлительностью. Но попробуй сам побегай по асфальту, выдыхающему накопленный за день жар. Все в порядке.

Дрозд поправил штору и вернулся на место.

– О чем мы с тобой говорили?

– О том, что Олег когда-то был актером. Постой…

Света поняла, что не задумывалась над этим. Но Дрозд прав: Рыбаков не только писал для театра, но и играл в нем.

Значит, и Анна Васильевна должна быть хорошо знакома с ним. Но тогда странно…

– О чем думаешь? – спросил Дрозд, наблюдавший за ней.

– О том, что Стрельникова никак не отреагировала, когда я упомянула о Рыбакове, – медленно сказала Света.

– А ты упоминала?

– Да. То есть нет. Сначала она объяснила, что репетирует пьесу, и назвала фамилию автора. Я что-то ответила, и мы переключились на другую тему. И больше про Рыбакова не было сказано ни слова. И, понимаешь, это-то странно!

– Что именно?

Света всплеснула руками.

– Ну как же! Представь, что убили автора пьесы, в которой ты играешь главную роль. Ты разговариваешь с посторонним человеком и выясняешь, что тот знает убитого. Пусть не лично, пусть только слышал его имя. Но неужели ты не скажешь: «а вы в курсе, что он умер?» Обязательно скажешь! Разве не так? А Стрельникова ничего мне не сказала. Она вела себя как ни в чем не бывало.

– Ну подожди! Она могла не слышать о его гибели. Ты же не слышала.

– Леш, не могла! Она не могла не знать! Он работал с ними бок о бок несколько лет! Известие о его смерти должно было разнестись моментально. Это я ни о чем не знаю, потому что сижу в информационном вакууме. Но театр должен был гудеть!

– Лишнее доказательство в копилку виновности Стрельниковой, – подытожил Дрозд. – Знаешь, у меня появилась идея. Следователь оставил тебе свой телефон?

– Конечно.

– Позвони ему и поделись нашими соображениями. Всеми, даже самыми дурацкими.

– Он меня высмеет, – робко заикнулась Света.

– Не высмеет, – заверил Дрозд. – Наоборот, будет тебе очень признателен за то, что навела его на связь с убийством Рыбакова.

Подумал немного и хмыкнул:

– Впрочем, это я ерунду спорол, конечно. Благодарен он тебе не будет. Потому что теперь свалить стрельбу на подростков не получится.

– Это и есть твоя идея?

– Нет. Идея моя в другом. Ты хорошо запомнила дорогу до Малиновки?

Глава шестая,

в которой нет Кота, но зато есть Коза 

Капитолина Григорьевна Чернова, а по-простому – Капа, вышла из дома, чертыхаясь и бранясь. Что-что, а ругаться Капитолина умела. Характер она имела вспыльчивый, а жизнь в Малиновке хоть и была на первый взгляд тиха, но каждый день давала поводы для гнева.

Вот, скажем, сын председательши сельсовета! Сама председательша – тетка дельная, с этим Капа спорить не могла. Но отрок ее, великовозрастный балбес Степка, пошел не в мать, а в своих отдаленных предков, висящих на ветвях и дико хохочущих на весь лес. Чем еще объяснить его тягу к зубоскальству?

Только третьего дня Капа на всю улицу чехвостила подлеца. А все почему? Потому что Степка, собачье отродье, забежал с утра к Капе и предупредил, что в Малиновку везут студентиков-филологов, собирающих фольклор. Она не удивилась. Студентики появлялись раз в пару лет, обходили дома и с внимательными лицами слушали старух и стариков. Раньше, как помнилось Капе, записывали за ними в блокнотики и тетрадочки, а в последнее время обленились, стали с диктофонами приходить.

– ТетьКап, интеллигенцию везут! – крикнул Степка. – Фольклору хотят! Ядреного, народного! Говорят, состязание по селам устраивают. Не посрамите честь Малиновки, тетьКап, христаради!

Капа шуганула Степку, но беззлобно. И горделиво выпрямилась. Правильно, к кому же еще ехать, как не к ней! Ей хоть и стукнуло восемьдесят позапрошлым летом, но до маразма далеко. А соседка Валя – молодая баба, еще и семидесяти нет, а уже заговариваться начала. Все флоксы выращивает в палисаднике да разговоры с ними ведет.

Ради студентиков Капа не собиралась принаряжаться. Только платок повязала на голову, а то в кепке ходить как-то неуважительно. И надпись на любимом головном уборе ее немного смущала. Все ж таки хорошо бы знать, что у тебя на лбу написано. А спросить Капе не позволяла гордость: никто во всей деревне, кроме того же балбеса Степки, по-английски не понимал.

Студентов подвезли через час. Руководитель их, сушеный таракан в очках, постучал деликатно в Капину калитку и заискивающе улыбнулся.

– Здравствуйте, Капитолина Григорьевна! Нам сказали…

– Да проходите вы! – оборвала его Капа. – Чего в дверях-то рассусоливать!

Гости сразу полезли по своим сумкам. Кто телефон достал, кто тетрадку. На первых Капа посмотрела неодобрительно, а ко вторым – со всей душой. Студентики были мелкие, чахлые, замухрышистые. Оробели от Капиного тона, засмущались.

Капа решила сразу брать быка за рога. Репутация Малиновки для нее не пустой звук, отстоит она ее в честном сражении. Хотят фольклору – сейчас получат!

– Ну, начнем, значит! – объявила Капа.

Вышла на середину комнаты, топнула ногой, повела рукой красиво, как лебедь крылом, и завела в полный голос:


– Полюбила тракториста,
Да пошла на сеновал…

Допев частушку, она тут же перешла к следующей. Краем глаза отметила, что сушеный аж рот открыл от восторга. Да и студентики впечатлились: даже забыли про тетрадки.

Вдохновленная зрительской реакцией, Капа пропела своим сильным голосом, разносившимся на весь дом:


– У миленка у мово
В штанах нету ничево!..

В следующих строках она решила проблему несчастного миленка и быстрой скороговоркой выдала серию похожих частушек: пусть записывает молодежь!

– Подождите! – выдавил сушеный, наливаясь красивым багрянцем.

Но Капу было не остановить.

– Эх, купил себе доху я! – задорно выкрикнула она в лицо руководителю. И сразу уточнила размеры дохи.

Тот так и сполз по стеночке.

Капа пошла с козырей и выложила весь запас. И про баржу спела, и про железяку, что дрейфует до Кукуева, и про то, почему девкам замуж ходить не надо. Про Ивана Кузина проговорила речитативом: видела, что сейчас остановят. «На конкурентов работает! – зло подумала Капа про руководителя. – На горбатовских». В Горбатове жили два старика-сквернослова, но специализировались все больше на политике. А у нее, у Капы – вся жизнь, как она есть.

– Да замолчите же вы! – к сушеному таракану наконец-то вернулся голос.

Капа неохотно смолкла.

Но произведенным впечатлением она была довольна. Студенты сидели как пыльным мешком ударенные. Вот разве что в тетрадочки свои ничего не записали.

– Повторить? – деловито спросила Капа.

И тут руководителя прорвало.

Из всего бурного потока его восклицаний и междометий Капитолина выловила несколько слов: школьники, устное наследие, колыбельные. Она схватила со столика очки, нацепила их и, охваченная неприятным подозрением, уставилась на студентов.

Через десять секунд дом содрогнулся от яростного крика:

– Степааааан!

Если бы Малиновка находилась в сейсмоопасной зоне, на нее бы обрушилось землетрясение.

Капа выскочила на улицу.

– Степааааан!

Даже не блещущие умом куры, осознав, что приближается катаклизм, попрятались во дворах. За спиной Капы красный руководитель поспешно вывел детей, построив их попарно. Лица у школьников были отрешенные. Губы шевелились, шепча запомнившиеся строки. Счастливчики, записавшие Капино выступление на телефоны, прижимали их к сердцу.

С видом оскорбленного достоинства руководитель довел своих подопечных до школьного автобуса, погрузил и увез залечивать моральные травмы. А Капа помчалась вершить правосудие.

Как и следовало ожидать, негодяй Степка закрылся в доме и, кажется, даже забаррикадировался. Капа бушевала под окнами председательши полчаса, пока не охрипла. На это время деревня вымерла. Ненароком высунувшегося из подворотни кота снесло обратно потоком брани.

– Завтра еще приду! – каркнула напоследок Капитолина и ушла.

Но назавтра подлец Степка уехал в город, и Капа осталась неотомщенной.

Теперь же Капитолина ругалась на козу. Козу звали ласковым именем Сисястая, а когда Капа была не в духе, то Зараза.

Зараза повадилась выдергивать колышек и удаляться с волочащейся веревкой куда глаза глядят. Капа стала привязывать ее к забору. В первый же день коза уронила хиленький заборчик и потащила его за собой, как борону, выдирая перепуганные ромашки. Капа отходила ее хворостиной, и на два дня коза присмирела.

На третий день она вырвала из забора одну перекладину – ту самую, к которой была привязана веревка. И пока ее не хватились, успела забрести в открытый палисадник соседки Валентины, где произвела чудовищные опустошения.

Увидав сытую козу, из пасти которой свисал последний флокс, Валентина схватилась за сердце.

А Капа вновь схватилась за хворостину.

Нынешним утром она привязала козу перед домом. Но на этот раз не к заборчику, а к дереву: рябине толщиной в руку. Погрозила козе кулаком:

– Смотри у меня, зараза!

И ушла в дом.

Когда пару часов спустя она выглянула из окна, козы у рябины не было.

Капа ощутила то, что мог бы ощутить начальник Синг-Синга, недосчитавшийся одного из заключенных. Она протерла глаза. Рябина стояла на месте и смущенно краснела. Коза исчезла.

Тут-то Капа и выскочила наружу, желая козе немедленной и небанальной гибели.

– Чтоб тебя глисты изнутри повыели, заразу! Чтоб у тебя вымя лопнуло! Чтоб ты на свои рога напоролась!

И осеклась. По улице к ее дому приближались двое, ведя на поводке сбежавшую козу.

Мужчина был исключительно высок и, на взгляд Капы, весьма хорош собой. Он напомнил ей художника, что приезжал в Малиновку лет десять назад и три месяца снимал у нее комнату. Художник был веселый и обаятельный, но ни к какой мужской работе не пригодный. Целыми днями шатался по окрестностям, возвращался весь в репьях и злых колючках череды, точно загулявший пес. «Никчемушный ты мужик! Легкомысленный!» – выговаривала ему Капитолина. Художник хохотал и соглашался. Капа и хотела бы разозлиться на него, но когда смотрела, как он хохочет, все запасы ее злости куда-то испарялись.

А в августе, за три дня до его отъезда, заполыхал дом Кузнецовых. Лето в том году выдалось знойное, горело везде, но Малиновку огонь до поры обходил стороной. Да только на сей раз не обошел.

Никчемушный художник тушил пожар вместе со всеми. А когда заметили, что среди выбравшихся из пожара не хватает двоих, вылил на себя ведро воды и рванул в дом.

Уже после выяснилось, что один из Кузнецовых накануне крепко выпил и проспал весь пожар в чужой бане. Внутри оставалась лишь дряхлая старуха, которой и без того пришел срок помирать. Никто бы в своем уме за ней не полез, и только полный кретин мог сунуться в огонь, к которому и подойти-то было страшно.

Все это она и высказала потом художнику. Орала так, что чуть стекла в доме не вылетели, аж себя не помнила от злости. Тот, дурачина, смеялся-смеялся, а потом перестал. «Ну что ты, – говорит, – Григорьевна, ну не плачь, ну все же хорошо закончилось».

Тьфу, дурень бестолковый.

Капитолина пригляделась к приезжему. Носатый, с сильным подбородком – все как ей нравилось. И глаза голубые, точно цветки цикория. Она машинально провела рукой по волосам, прихорашиваясь. Ладонь наткнулась на кепку, и Капа поправила ее.

И у девицы рост не подкачал. Капа даже уставилась ей на ноги: неужели на каблуках прицокала? Нет, в кроссовках. А ростом не намного ниже приятеля.

У этой черты были мягче. «Совсем не красавица», – удовлетворенно отметила Капа. Разве что лоб хорош: высокий, гладкий. И волосы цвета липового меда тоже ничего, хоть и торчат короткими лохмами. Когда подошла ближе, стало видно, что глаза серые, беззащитные, как у близоруких.

Капа порылась в памяти, вспоминая, на кого же похожа эта сероглазая. Память у Капы была подобна хорошему архиву, и карточек за всю ее долгую жизнь накопилось много. Так много, что лет с шестидесяти она не заводила новых, а лишь ставила мысленную пометку: копия Степана Сурякина. Или: вылитая Фая Зацепина.

Наконец она вспомнила. Вылитая младшая девчонка Симоновых! Две старших сестры ее были красавицы, в чернобровую мать, а младшая Варя – ни то ни се. Правда, голос мягкий, нежный, как первый снег. Начнет говорить – заслушаешься.

Удивительно, конечно, что из троих сестер именно Варька вышла замуж за того паренька… как же его звали? И не вспомнить уже. Каждое лето из Питера приезжал к бабке погостить, жил с ними по соседству. Недурной собой был хлопец, ничего не скажешь. В очередное лето приехал, как всегда, один, а уехал с Варварой. Сестры от злости локти себе искусали.

Капа тоже никак не могла взять в толк: что он нашел в Варьке? Сестры – кровь с молоком, огонь в глазах, не подходи – ух, обожгут! А Варька как веточка вербы: тоненькая, неброская.

И чем она соседа взяла? Загадка.

Тем временем приезжие подошли к ней. Оба очень вежливо поздоровались, и парень сказал:

– Мы козу встретили на краю деревни. Не ваша?

– А чьей же ей еще быть, гадине, – кокетливо ответила Капа, забирая у него веревку. И замахнулась на козу: – У, зараза!

Но не ударила. У нее было правило: при посторонних – никаких разбирательств.

– Спасибо, что привели. А вы что же – в гости приехали? Или дом присматриваете?

Парень вытер пот со лба, и тут Капа заметила, что оба измучены. Девица поглядывала на скамеечку у палисадника, но без спроса сесть не решалась. Вежливая! Это хорошо. И попросить не спешит. Соображает, значит, что к Капе нужно со всей осторожностью! Тоже хорошо.

– Нет, мы по другому поводу, – сказал парень.

– Это по какому же? – насторожилась старуха, мигом вспомнив, что последние шесть месяцев скручивала показания счетчика. Ох, чуяла душа, не нужно хитрить! По совести нужно жить, не обманывая!

– У вас тут беда случилась несколько дней назад. Человека убили.

Капа тут же успокоилась. Счетчик, значит, ни при чем. Ну и ладненько! Совестливым хорошо быть, когда богатый, а если бедный, тут уж не до совести. Можно и дальше показания подкручивать: государству все равно, а ей трат меньше.

– Олега! Упокой господи его душу. – Капа перекрестилась. – Полиция уже была, всех допросили.

– А мы не из полиции, – вступила девица. Говорила она тихо – то ли от усталости, то ли голос слабенький. – Нам поручили собрать материал для статьи.

– Журналисты! – осудила Капа.

– Практиканты, – потупился парень. Вскинул на нее голубые глаза и спросил: – Вы нам поможете? На вас вся надежда!

Тут Капа и растаяла.

Света наблюдала, как Дрозд очаровывает старушку, и понемногу приходила в себя.

Они провели в деревне не меньше полутора часов, обошли двенадцать дворов – и все безрезультатно. Рыбаков жил очень замкнуто, дружбы ни с кем не водил. Никто из жителей ничего о нем не знал.

Но удивило Свету не это. Она встречалась с Рыбаковым и понимала, что он построил вокруг себя прочную стену.

Ее поразило полное равнодушие деревенских к его смерти.

– Не понимаю! – говорила Света Дрозду после очередной неудачной попытки. – Произошло убийство! Люди должны его обсуждать, строить предположения, подозревать друг друга, наконец. А они ведут себя так, словно у них раз в неделю кого-нибудь закалывают и всем это уже приелось!

– Вот и я не пойму, в чем дело, – признался Дрозд. – Думал, что с нами охотно станут разговаривать. Выходит, ошибся. Ну и на фига такие ландыши?

Он негромко пропел:

– Ты однажды мне принес гидравлический насос… Ландыши, ландыши!

И засвистел хорошо знакомую Свете мелодию.

Они спрятались в тени раскидистой липы. Где-то вверху бурлили то ли осы, то ли пчелы. Казалось, сам ствол дрожит от их жужжания.

Дрозд задрал голову и прищурился.

– Мы с тобой сидим прямо под гнездом, – сообщил он. – Здоровое, собака.

– Плевать мне на гнездо. – Света утомленно прикрыла глаза. – Я отсюда никуда не пойду. Здесь тень…

– …и примерно две сотни ос.

– Скажи им «соль-вода-соль-вода-соль-вода». Тогда не укусят.

Крупная оса подлетела к Дрозду и покружилась над ним.

– Соль-вода, – неуверенно сказал Лешка. – Ай, черт!

Он вскочил.

– Это неправильные осы! – лениво сказала Света. – Они готовят…

Над ухом у нее пронзительно зазвенело на три голоса.

– Не знаю, что они готовят, но я точно присутствую в рецепте! – Дрозд быстро вышел из тени, отмахиваясь от насекомых.

Осы провожали его, пока он не оказался на достаточном расстоянии от дерева. И лишь тогда вернулись обратно.

Пришлось и Свете выползать из укрытия.

– Может, полиция запретила разглашать информацию об убийстве? – предположил Лешка.

Света покачала головой:

– Они не выглядят как люди, которым что-то запретили. Они выглядят так, как будто им все равно.

Впереди замаячило что-то белое. Подойдя ближе, Света увидела белую козу с пятном на боку.

– Балерина! – Она обрадовалась козе, будто старой знакомой. – Смотри-ка, двойным узлом привязали.

Дрозд внезапно ухмыльнулся и присел на корточки.

– А узелок-то слабенький. И рядом ни души. Как по заказу!

– Эй, ты чего? – испугалась Света. – Что ты задумал?

Дрозд поднял голову, подмигнул и спросил:

– Тебе раньше не приходилось воровать коз?

Старуха, которую звали Капитолиной, в дом их не пригласила. Но разрешила сесть на скамеечке возле палисадника и вынесла две кружки с холодным козьим молоком.

Света поднесла кружку к губам и сморщилась. Она с детства ненавидела козье молоко – не только вкус, но и запах.

Дрозд сделал страшные глаза. «Не могу!» – беззвучно взмолилась Света. «Надо, Федя, надо!» – так же беззвучно ответил Лешка.

Капитолина обернулась к ним, и Света пожалела, что не взяла с собой камеру. Старуха им попалась колоритная – тощая, мелкая и шустрая, как Шапокляк. На голове у нее красовалась ярко-желтая кепка с надписью, которую Света никак не могла разобрать.

– А что это вы молоко мое не пьете? – хмуро спросила хозяйка. – Брезгуете? Или микробов боитесь?

– Боимся! – пискнула Света, увидев единственный шанс избежать мучений.

– Не бойсь! Оно кипяченое!

Тут Свете совсем поплохело. Хуже козьего молока могло быть только кипяченое козье молоко.

Но деваться некуда. Обидишь хозяйку – потеряешь последний шанс выяснить хоть что-то об убийстве Рыбакова. Правда, шанс и без того был дохленький, призрачный: откуда ей знать то, чего не знают остальные жители! За пять минут разговора стало ясно, что старуха свирепа и несдержанна на язык. Такая точно не могла иметь никаких дел с Рыбаковым.

Под пристальным взглядом старухи Света задержала дыхание и быстрыми глотками стала проталкивать в себя белую жидкость.

К середине кружки она приостановилась и удивленно заглянула в чашку. Дрозд уже вытирал белые усы.

– А это точно козье молоко? – рискнула спросить Света.

– Нет, это я кота подоила, – рявкнула в ответ мигом рассердившаяся Капитолина. – Козье, конечно! От Заразы моей.

– Вкусно, – призналась Света. – Очень.

И уже не торопясь, с чувством допила остатки. Молоко было совсем не такое, как в детстве. Оно пахло орешками и чем-то сладким, похожим на пыльцу. Как будто коза питалась цветками флоксов.

Впрочем, достаточно было взглянуть на Капитолину, чтобы понять, насколько нереально это предположение. Да и флоксы вокруг не росли.

– Еще бы не вкусно! – Старуха немного смягчилась от комплимента. – Лучше молока, чем от Сисястой, не найдете. Это и усопший говорил. Так и напишите в своей статье! Прямо в заголовке и поставьте.

На миг Света ярко представила новость в Яндексе: «Усопший хвалил молоко Сисястой». А что, ничуть не хуже других заголовков.

– Какой усопший? – мигом спросил Дрозд.

– Ну, Олег. Сдержанный был мужчина, говорил мало. Я его однажды за это отлаяла по первое число. Прихожу к нему с банкой, а он такой: «Спасибо, Капитолина Григорьевна, деньги на полочке». Ну я ему и высказала все. А потому что нечего! Верно?

Света и Дрозд хором кивнули.

– Пришли к тебе – не стой бирюком! – горячилась старуха. – Нету настроения – поругайся! Есть настроение – поговори по-хорошему! А так, чтобы молчать, этого не надо!

Она сняла кепку и вытерла пот со лба.

Света с Дроздом переглянулись, переваривая информацию.

– Значит, вы продавали ему молоко? – осторожно начал Дрозд.

– Продавала. Молоко есть, что ж не продать?

– А часто заходили, Капитолина Григорьевна?

– В понедельник заходила и в четверг. Два литра оставляла, ему хватало. Предложила как-то больше, а он отказался.

Дрозд покивал, будто услышал нечто мудрое.

Света понимала его. Он подходил к делу издалека, боясь спугнуть старуху прямыми расспросами.

А вот Света не боялась. Ей надоело поджариваться на солнце и отгонять комаров. К тому же дома ждал оголодавший Тихон.

– Капитолина Григорьевна, а вы знаете что-нибудь о смерти этого Олега? – в лоб спросила она.

Старуха уставилась на нее и фыркнула. «Сейчас скажет: откуда же мне знать!» – подумала Света. Они с Дроздом уже несколько раз слышали сегодня эти слова. Лешка за спиной старухи укоризненно покачал головой.

– Как же мне не знать, когда я его и нашла, – проворчала Капа.

– Что?! – в один голос воскликнули оба.

Старуха посмотрела на них снисходительно. У парня глаза стали узкие, как льдинки. А девица, наоборот, округлила их в изумлении, так что даже подслеповатая Капитолина увидела, что они не просто серые, а серые с золотыми точками.

– Я нашла, я, – подтвердила старуха. – Кому еще-то? У него никто и не бывал, кроме меня. Я ему банку молока принесла с утра, постучалась – не открывает. Ну, думаю, спит. Зашла – тихо. И собака не гавкает. Тут я сразу сообразила, что беда стряслась. Только про убийство не думала, решила, что сам от сердца помер. В комнату заглянула – лежит, бедный, посреди кровати.

– И нож из спины торчит, – тихо сказала Света, вспомнив встречу с манекеном.

– Торчит. И дырка во лбу виднеется.

– Какая еще дырка? – вскинулся Дрозд.

Капа удивленно посмотрела на него.

– От ружья, от чего же еще.

– Какого ружья?!

Капа покачала головой. Правду говорят: если мужик хорош собой, то непременно дурак.

– Из которого Олега застрелили! – внятно, как маленькому, объяснила она.

Пришлось все-таки завести непрошеных гостей в дом. Они так насели на Капу с расспросами, услышав о ружье, что она поняла: быстро от них не отвяжешься.

Особенно настойчиво расспрашивал парень. Под его натиском хозяйка созналась, что о ружье она сказала наугад.

– Не разбираюсь я в ваших пукалках! Может, и не из ружья его застрелили. Может, из пистолета! Только дырка у него в голове была такая, что лягушка бы пролезла!

Парень насмешливо поднял брови.

– Может, и не лягушка, – спасовала Капа. – Но муха бы точно. Значит, с монету была дырка, с копеечную.

Слушая их диалог, девица отчего-то побледнела.

– Капитолина Григорьевна, вы уверены, что он умер от выстрела?

Тут Капа рассердилась не на шутку.

– Если я в твою глупую голову выстрелю, думаешь, ты живой останешься? Сам дурень, или меня за дуру держишь?

– Ни в коем случае, – открестился парень, не уточняя, какой из предложенных вариантов он отверг. – Но ножом-то вы меня колоть не будете, правда?

– Зачем мне тебя колоть? – прищурилась Капа.

– Чтобы убить. Потому что его убили ножом, об этом в газетах писали.

Капа посоветовала наилучший способ использования этих газет. Совет был дан с применением высокохудожественных оборотов, и бледная девица начала розоветь обратно.

– Но ведь нож… – попытался сказать парень.

Капа и ножу нашла применение. Девица покраснела еще сильнее.

Голубоглазый красавец посмотрел на подругу и ни с того ни с сего рассердился.

– В полицейских сводках писали, что Рыбакова убили ударом ножа в спину, – отчеканил он. – Откуда, черт возьми, взялось ружье? На кой ляд человека сначала застрелить, а потом заколоть?

– Вот и полиция так сказала! – подхватила Капитолина. – Этот, усатый, который меня допрашивал.

– Опрашивал, – вдруг влезла девица.

– Чего?

– Это был не допрос.

Капа махнула рукой:

– Один бес! Ничего, сказал этот усатый, не понимаю. Сначала застрелили, а потом еще и ножом добавили. Ладно бы если наоборот. А тут никакой логики.

Последние слова она повторила, очень точно копируя интонации следователя. Так, что Света легко представила худого мужчину с коротко постриженными усами, какие носят бывшие военные. И эксперта представила, сидящего над трупом и согласно кивающего: никакой логики, Костя, совершенно никакой.

– Следователя звали Костя? – спросила она.

– С чего бы это? – удивилась старуха. – Евгений Петровичем его звали. Как мужа моего покойного.

Из деревни Дрозд со Светой возвращались тем же путем, каким приехали: через станцию. Как Света и подозревала, в первый раз она выбрала самую длинную и неудачную дорогу.

А теперь они катили между полей, а вдалеке ползла игрушечная зеленая электричка.

– М-да, насыщенная получилась поездка, – с непонятным выражением сказал Дрозд. – Жаль только, что по фотографиям старушка никого не узнала.

После разговора с Капитолиной они поняли, почему никто в деревне не придавал значения убийству. Олег остался для них чужаком, с которым никто не имел дел. Если не знаешь, то и убивать незачем. Значит, убили не свои, а приезжие. А о них и говорить нечего, пустое это дело.

Что до Рыбакова, то живой ли он, мертвый ли – для всех остальных никакой разницы. Разве что Капитолине придется искать нового покупателя на молоко.

К счастью для Светы и Алексея, старуха отнеслась к случившемуся иначе. Все, связанное с преступлением, вызывало у нее живой интерес. Трупов она не боялась, а поднявшаяся суматоха ее развлекала.

Рыбакова убили из его собственного оружия. Это Капитолина поняла из разговоров следственной группы. Уже мертвого перетащили на кровать и ударили ножом в спину. Нож тоже был хозяйский, похоже, первый, подвернувшийся убийце под руку. Кем бы ни был преступник, пьесу Олега он читал.

– Зачем? – недоумевал Дрозд. – Зачем это издевательство с ножом? Может, убийца таким образом оставил кому-то послание? Что там у нас в классике – пять зернышек апельсина?

Света молчала. У нее было объяснение, но ей хотелось самой его обдумать.

– Я завтра сгоняю на станцию с фотографиями твоих знакомцев, – сказал Лешка. – Вдруг там найдется человек, который видел кого-нибудь из них? Плохо, конечно, что мы имеем дело с актерами.

– Чем плохо?

– Ну, им легко изменить внешность. Шансов на успех у меня маловато, но хотя бы попытаюсь.

– Актерам – легко, – решилась Света. – А вот…

Дрозд соображал быстро.

– Хочешь сказать, что актерам – легко, а режиссеру – нет? Подозреваешь брата Стрельниковой?

Света притормозила и встала на обочине.

– Ты чего остановилась?

– Мне нужно тебя видеть, если я с тобой разговариваю.

– Ну и смотрела бы.

– На скорости сто километров в час? Мне что-то не хочется облегчать убийце его задачу.

– Ладно, – сдался Лешка. – Стоим так стоим. Ты думаешь, это режиссер?

– Понимаешь, финт с кинжалом может быть выгоден только ему.

– Почему?

Света взглянула в зеркало – не остановился ли кто-нибудь за ними? Она бы не удивилась, увидев знакомую черную машину. Но на обочине они были одни. Автомобили проносились мимо с таким звуком, словно спички чиркали о коробок.

– Когда ты сказал мне, что Рыбакова убили, я полезла в интернет. И выяснила, что его смерть живо обсуждают.

– Неудивительно! Олега многие знали.

– Да, но обсуждают не поэтому. Всех интригует совпадение с убийством, которое он сам же и описал. Журналисты всячески подогревают интерес читателей. Думаешь, кто-то проговорился, что Олег Рыбаков был застрелен? Ни одно издание! Зато везде кричащие заголовки: «Писатель пал жертвой собственного вымысла». И еще во многих местах упоминается «Хронограф». Мол, Рыбаков погиб в процессе работы над постановкой. Хотя это полная чушь, потому что он не участвовал в спектакле.

– Может, журналисты не знали правды? Следственная группа не стала делиться информацией, а мы с тобой раскопали ее случайно. Исключительно благодаря тому, что разговорили старуху.

– Дело не в том, что журналисты что-то не раскопали. Если бы они хотели, то разузнали бы все подробности. Но правда им не нужна, потому что так интереснее. Нож в спине Рыбакова – это жареный факт, за который журналисты не могли не ухватиться!

– Думаешь, нож – приманка?

Мимо промчалась фура. Потоком воздуха «Ниссан» толкнуло в бок, и от неожиданности Света схватилась за руль.

– Давай выйдем из машины, – предложил Дрозд. – Заодно разомнемся.

Они отошли подальше, под прикрытие тонких сосновых стволов. С дороги несло бензином и асфальтом, а из леса пахло можжевельником и смолой. Запахи сливались в типичный аромат загородного шоссе.

– Хорошо! – Лешка потянул носом. – Законсервировать бы этот воздух. Откупоривать долгими зимними вечерами.

– Мне, пожалуйста, законсервируй без автомобильной вони. Только лес.

– Это будет уже не то. Запах чем ценен? Тем, что в нем заложены воспоминания.

Света выразительно посмотрела на него. Она бы прекрасно обошлась без этих воспоминаний.

– Глупость сморозил, – тут же покаялся Лешка. – Извини. Но, все-таки, почему режиссер?

– Ему это выгодно. Когда я снимала Леру Белую, она рассказала, что Стрельников ищет, чем заинтересовать зрителя. Виктор вложил в спектакль свои средства. Может быть, он вложил их слишком много, и для него успех спектакля значит больше, чем может показаться со стороны.

Она подкинула в ладони шишку и с размаху бросила ее в лес. Шишка ударилась о ствол и отскочила, как мячик.

Дрозд проследил за ее полетом.

– Ты всерьез подозреваешь, что Стрельников убил Олега, чтобы подогреть интерес к спектаклю? Знаешь, это как-то совсем уж цинично.

– Не убил, – поправила Света, – а воткнул нож в спину уже мертвого человека. Убить его он мог по совершенно другой причине. Стрельников – ужасно неприятный тип, легко выходит из себя, самоуверен. Допустим, он приехал к Рыбакову, они поссорились, и в пылу спора Виктор схватил ружье.

– Пистолет, скорее всего.

– Пусть пистолет. Виктор выстрелил и – насмерть. Представляешь, собственными руками убить человека, который пишет для театра! Он, наверное, был в ярости.

– В ужасе он был, а не в ярости. – Дрозд тоже поднял шишку, швырнул ее вслед за Светиной, но попал в ближайшую сосну. Дерево вздрогнуло, и откуда-то сверху посыпались сухие иголки. – Запаниковал, наверное.

– Ничего он не запаниковал! Наоборот, решил извлечь выгоду даже из убийства. Воткнул в спину нож и убежал. А расчет оказался верным: все ухватились за этот нож и думать забыли про настоящую причину смерти.

Пока она говорила, Лешка набрал в широкую ладонь пяток шишек и запустил их друг за другом. Тук! Тук! Тук! Тук! Все шишки метко попали в ствол. Лес недовольно загудел.

– Все это убедительно, – сказал Дрозд, отряхивая ладони. – Но не отвечает на главный вопрос: при чем тут ты?

Света запнулась. Пытаясь понять, кто и зачем убил Рыбакова, она как-то совсем забыла о себе.

– У меня есть версия, но тебе не понравится, – призналась она.

Дрозд вопросительно поднял бровь.

– Смерть Рыбакова и покушение на меня никак не связаны. Это просто совпадение. Мы ищем совсем не там.

– А я об этом думал. – Лешка отнесся к ее версии неожиданно спокойно. – Нет, не складывается. Никому не может быть выгодна твоя смерть настолько, чтобы ради этого гоняться за тобой. Ты замкнутый человек, круг общения чисто профессиональный. Сказочного состояния нет, наследников, насколько я знаю, тоже не имеется. Твои портреты нравятся клиентам. Ты хоть раз кого-нибудь из них обидела?

Света отрицательно покачала головой. Случалось, обижали ее. Но она сама – нет.

– Вот видишь. – Дрозд снисходительно посмотрел на нее. – А, нет, я соврал. У тебя же есть квартира. Пусть не сказочное, но состояние. Кому она достанется в случае твоей смерти?

И тут он понял, кому. Лицо у него мгновенно изменилось, стало жестким и злым. Из глаз исчезла вся теплота.

– Он ведь все еще жив, – тихо сказала Света.

Дрозд хотел ответить, но сдержался. Она и так знала, что у него на уме. «Лучше бы умер».

– Пора ехать, – коротко и сухо распорядился он.

И пошел к машине широкими шагами, а Света поплелась за ним.

Когда Дроздов становился таким, она пугалась. Вместо друга детства – чужой человек, и смотрит чужими глазами. Такое случалось редко, и каждый раз Света в тихом ужасе искала нужные слова, которые выгнали бы чужака и вернули обратно ее друга.

Но в этот раз нужные слова искать не пришлось.

– Ты зря считаешь, что вся квартира достанется ему, – сказала она в широкую спину.

– Он наследник по закону, – бросил Дрозд, не оборачиваясь. – Он же тебя удочерил.

– Я написала завещание. Он получит только часть.

Лешка остановился, и Света догнала его. В голубых глазах мелькнуло любопытство.

– Да? И кого же ты вписала в завещание?

– Тебя, – сказала Света.

Если она хотела ошеломить его, это удалось. Дрозд остолбенел. Даже кирпич, брошенный Светиной рукой ему в затылок, поразил бы его меньше.

– Нет, ну подожди, подожди, – торопливо сказала Света, испугавшись снова. – А кого мне, по-твоему, туда вписывать? Тихона, что ли?

– Ты назначила наследником меня? – изумленно повторил Дрозд. – С ума сошла?

– Ничего не с ума! – Света начала злиться, что случалось с ней редко. – Зато, если я умру раньше тебя, ты продашь свою долю.

– Зачем?

– Альбом запишешь!

– Какой, к чертям собачьим, альбом?!

– Твой альбом, вот какой! Про синих котов в голубых небесах!

Дрозд открыл рот и снова лишился дара речи.

«Забыл», – поняла Света. Он начисто забыл о том, что говорил ей об этом год назад. В общем, и неудивительно: Лешка тогда пришел к ней, хорошо выпив, и выражался довольно бессвязно.

О причине, побудившей его напиться, говорить он отказался. Но из отрывочных высказываний Света восстановила примерную картину случившегося.

Дрозд попытался выгнать одну из тех девиц с шальными глазами, что бродили по его квартире неприкаянно, точно бездомные кошки. Нимфа неделю назад заглянула в гости вместе с компанией волосатых бардов. К утру барды ушли, а она осталась, и следующие семь дней провела в его постели, изредка выбираясь на кухню, чтобы покурить и сцапать что-нибудь съестное.

Вскоре Дрозд от нее устал. Но когда он заговорил о том, что ей пора бы возвращаться к себе…

Света сумела вытянуть из друга, что девушка рыдала так, что соседи стучали по батареям. Это были привычные соседи с крепкими нервами, много лет стойко переносившие Дрозда и его разномастные музыкальные компании. Они имели приобретенный иммунитет к шуму. Но проняло даже их.

В конце концов Лешка сбежал из собственного дома, оставив рыдающую нимфу одну. До Светы он добрался через несколько часов, и к этому времени успел качественно набраться.

…– Вот здесь это все у меня! – Дрозд выразительно провел ребром ладони по горлу.

Он сидел на тумбочке в ее прихожей, а совершенно растерявшаяся Света смотрела на него. Она ни разу в жизни не видела Лешку таким пьяным.

– Осточертело плыть по течению. Прибивает к тебе кого-то… людей каких-то невнятных… Ни хрена не выбираешь сам, ни за что не отвечаешь, плывешь на спине, облака рассматриваешь… Оба-на! – а рядом с тобой уже кто-то есть. Один, другой, третий… Мы тоже, говорят, хотим как ты – не напрягаясь, на спинке, без руля и без ветрил. Утром сочиняешь, вечером в кабаке лабаешь, ночью снова лабаешь в хорошей компании, но уже бесплатно. Вот такая, блин, вечная музыка! Если я заменю батарейки.

В голосе его прорезалась горечь.

– Без руля и без ветрил в море плавает дебил.

«Ты не дебил, – хотела сказать Света. – Я всю жизнь тебе завидовала, потому что жить легко, как ты – это особый дар. А я вечно что-то преодолеваю, ломлюсь через закрытые двери. Замуж вышла, потому что это было сложно – влюбить в себя Сашу. Влюбила. Женился. И что? Семейная жизнь получилась бегом с препятствиями. Только не сигаешь через барьеры, а проваливаешься в ямы. Выбрался? Беги дальше! Следующая яма может быть глубже.

Или вот дело твоей жизни. Ты занимаешься тем, чем хочешь. Всегда. Тебя невозможно свернуть с твоего пути, как невозможно заставить облако плыть в указанном направлении, наорав на него снизу, с земли. Ты где-то очень высоко, у тебя свои ветра. А у меня что было до последнего времени? Колея, как у рабочей лошади: морду повесила, уздечку закусила – и вперед.

Работа, работа, работа. Дедлайны, проекты, девочки, отточенные, как карандаши, мальчики-метросексуалы с бесцветным маникюром и узкими мятыми брючками, кофе из «Старбакса». Нет, он не самый вкусный, но ведь такой пьет безукоризненная Миранда Пристли из «Дьявол носит Прада», а она пьет его, потому что так поступает ее прототип, безукоризненная Анна Винтур. Все кому-то подражают. Но при этом вслух настаивают на своей уникальности. Причем даже настаивают хором!

Час добираться до офиса, как ни пытайся сократить путь. Тебя проглатывает прожорливое метро, давится тобою с утра и брезгливо выплевывает на Красносельской. Ха! Нас не переваришь. Или толкаешься в пробке, с тоской глядя, как «дворники» бесконечно машут по лобовому стеклу. Хочется прижать ладонь к обратной стороне стекла и помахать им в ответ, чтобы приободрить.

Начальник на утренней планерке мимоходом бросает: «Мы производим высококачественный контент», – и ты чувствуешь, что в голове у тебя что-то взрывается с тихим звоном. Контент. Контент. Контент.

А Лешка Дрозд в это время сидит на тахте у себя дома и поет под гитару».

– Всю жизнь тебе завидовал, – вслух сказал Дрозд, и Света онемела. – Ты разворачиваешь свою жизнь в нужном тебе направлении. Помнишь, как на своей работе мучилась? Скучно, тяжело. Следующего отпуска начинала ждать с того дня, когда закончился предыдущий. Я думал, так будет ближайшие двадцать лет. А ты взяла и ушла. Я бы не смог, побоялся. Сейчас с зеркалками все, кому ни лень. Где гарантия, что получится заработать фотографией себе на жизнь? А ты – смогла!

«Да ты что?! – хотела крикнуть Света. – Вспомни, как ты меня поддерживал! Кто говорил, что у меня талант, кто меня саму убедил в этом? Я ревела от страха, а ты твердил, что все получится, что обязательно нужно попробовать!»

Но Дрозд не дал ей и рта открыть.

– А Сашка твой, Голсуорси недоделанный? Сагу он пишет! Творец, блин! Что он там плел?

«Что мне нужно потерпеть в моем офисе пару-тройку лет, пока он закончит книгу».

– Хотел я ему рыло начистить, но пока собирался, ты уже хоп – и развелась. Только что сидела вся влюбленная и по макушку в лапше, а через пять минут за тобой мчится и канючит твой уже бывший муж.

«Я и потом еще некоторое время была в него влюбленная. Просто мне стало понятно, что влюбленность и счастливая семейная жизнь между собой не коррелируют. А другой семейной жизни, кроме счастливой, мне не нужно».

Все это Света собиралась выплеснуть на Дрозда, но тот уже встал и толкнул входную дверь.

– Четыре года мечтаю его записать! – Он уставился куда-то в потолок. – Альбом, ага. Про синих котов в голубых небесах. Это заглавная песня так называется, как-нибудь спою тебе. Но! Денег же нету ни хрена! Записать – куда ни шло, самое интересное начинается потом… Сто-о-о-п!

Дрозд оборвал себя и приложил руку к губам. Перевел на Свету протрезвевшие глаза и четко проговорил:

– Когда мужчина начинает жаловаться женщине на отсутствие денег… Тогда что?

– Что? – это было первое слово, произнесенное Светой.

– Тогда он мудак, – отчеканил Лешка и ушел.

На следующий день он совершенно забыл о своем ночном визите. А нимфа исчезла сама, зацепившись за кого-то из прибывших.

…– Про синих котов, – протянул Лешка и шагнул к Свете. – Вот, значит, что у тебя в голове! Ты помрешь, а я, радостный, побегу альбомы записывать и продвигать себя, любимого, в массы.

Света отступила к лесу. Пожалуй, зря она сказала о наследстве.

– А почему бы и нет? Я не понимаю, что в этом такого!

– Не понимаешь, потому что ты эмоциональный пень! – взорвался Дрозд. – Никого не чувствуешь и чувствовать не хочешь! Благодетельница фигова!

Вместо того, чтобы обидеться, разозлиться или испытать другие чувства, положенные женщине, названной пнем, Света озадачилась.

– Как так – пень? – спросила она и огляделась вокруг в поисках подходящего пня. – Слушай, это же некорректное сравнение. Пень – остаток от дерева. То есть я – остаток?

Дрозд молча смотрел на нее.

– Может, эмоционально глухая? – предложила Света. – Конечно, затасканное выражение, я понимаю. Но зато сразу виден образ.

Лешка по-прежнему молчал, и она забеспокоилась:

– А что ты на меня так смотришь, будто хочешь закопать прямо тут?

– Бесполезно, – выдавил Дрозд. – Ты будешь требовать, чтобы я выкопал яму гармонично по отношению к линии леса, но при этом избегал банальных решений.

По шоссе снова пронеслась фура, обдав их потоком горячего воздуха.

– Тогда давай поедем, – примирительно попросила Света. – Не будем меня закапывать.

Они сели в машину, успевшую нагреться на солнце. Внутри с надрывом жужжал овод, зачем-то забравшийся вместе с ними. Он кружил возле окна – наверное, смотрел через стекло и хотел в лес. Дрозд тоже смотрел в окно, и Света никак не могла понять: сердится он или уже нет. Может, он тоже хочет в лес, подальше от нее?

– Леш, – позвала она.

– М-м?

– Эта старушка, хозяйка козы…

– Да?

– У нее что-то было написано на кепке. По-английски, кажется. Ты разобрал надпись?

Дрозд засмеялся, повернулся к ней, и Света с облегчением поняла, что все в порядке. Это был свой, тысячу лет знакомый Лешка, который никогда не сердился на нее дольше десяти минут и всегда приходил мириться первым.

Он открыл окно, и овод, загудев освобожденно и радостно, устремился на волю.

– Прочитал, – сказал Дрозд. – У нее там написано: «Моя территория. Мои правила». И кулак нарисован.

Глава седьмая,

в которой Кот становится похитителем 

Соль, сахар, гречка, молоко, упаковка кофе, замороженная пицца и три пакета мандаринов.

– Теперь я понимаю, что думают мужчины о том, как питаются женщины. – Света с интересом разглядывала эту кучу на столе в своей кухне.

Ей никто не ответил. Дрозд привез продукты и уехал в клуб, где у него было выступление. Перед этим запретив ей выходить из квартиры.

– Свет, у придурка есть оружие. Пожалуйста, не забывай об этом.

– Я помню. Но все-это как-то… нелепо. Ты бы меня еще в бомбоубежище отвел.

– И отвел бы, если б знал куда, – серьезно ответил Дрозд. – Дверь никому не открывать, к окнам…

Он помялся.

– …к окнам не подходить, – послушно согласилась Света.

– Да нет, со стороны окон тебе как раз ничего не грозит. Он же не снайпер, а дилетант, раз не попал в тебя с десяти метров. Но ты все равно не подходи.

Дрозд посмотрел в глазок, потом вышел на лестничную площадку, спрятался за мусоропроводом и велел Свете убедиться, что его видно из-за трубы. Но даже это его не успокоило.

– Черт, как же не хочется тебя оставлять!

Света так и подскочила.

– Ты что?! Кто мне месяц назад все уши про клуб прожжужал, то есть просвистел?! Как это круто, престижно, и что там даже «Черные снеговики» выступали! Кто мне объяснял, что это выход на новый уровень?! Отправляйся немедленно!

Лешка с сомнением смотрел на нее.

– Леш, я же не идиотка, – Света постаралась придать голосу максимум убедительности. – То есть, конечно, иногда да, но не законченная. Я никуда не пойду. К окнам подходить не стану. Ни на один звонок дверь не открою.

– А если пожар на лестничной клетке?

– Заткну дверные щели мокрыми тряпками и стану дожидаться пожарников.

– Да-да-да, – с подозрительным энтузиазмом согласился Дрозд. – Я потом про тебя рассказ напишу. «Дом был объят огнем, пламя пожирало его, облизываясь красным языком. Все взгляды зевак были обращены к женщине, стоявшей в проеме открытого окна. Женщина кричала: «Пожарники! Помогите». И тут тысячи маленьких красных жучков устремились с небес к горящему дому. Но толку от них не было никакого, потому что все сгорели на подлете». Конец!

Света почувствовала себя уязвленной.

– Подумаешь, пожарников с пожарными перепутала. Некоторые гайморит с геморроем путают. И потом требуют от лора невозможного.

Дрозд покраснел.

– Все, ликбез окончен, я поехал. Утром буду у тебя, перед этим позвоню.

И исчез прежде, чем она успела ответить.

Света достала пиццу из коробки и повертела в руках. Оставить, что ли, на крайний случай? Или сразу выкинуть?

Зазвонил телефон. Она наспех сунула замороженный блин в коробку и побежала искать трубку.

– Это снова я, – быстро проговорил Дрозд. – Что забыл сказать: мусор не выноси. Поняла?

– Я зарасту мусором!

– До завтра не успеешь.

Света вернулась в кухню и в недоумении остановилась. Пицца, наполовину торчавшая из коробки, исчезла.

На секунду ее охватил ужас. Кто-то проник в ее квартиру и издевается над ней? Пицца лежала здесь еще две минуты назад!

В следующий миг из-под стола раздались странные звуки. Света наклонилась и приподняла скатерть.

Ее глазам открылось трагическое зрелище. Тихон волочил украденную пиццу под батарею, где у него хранились запасы на случай голода. Раз в три дня, к большому возмущению кота, Света вычищала под батареей и выкидывала любовно припрятанные им кусочки сухого корма.

Сейчас кот пятился назад, вцепившись зубами в тестяной край. На его беду, Дрозд купил самую большую и пухлую пиццу, которая нашлась в магазине. К тому же она оказалась настолько промерзлой, что вонзить в нее зубы как следует Тихону никак не удавалось. Наконец он разинул пасть, точно крокодил, пытающийся ухватить антилопу за слишком толстый зад, и тут увидел Свету.

– Ага! – с удовольствием сказала Света и полезла снимать тапочку.

Кот тотчас выплюнул добычу и уселся с видом вегетарианца, которому злые люди сунули в тарелку бифштекс с кровью. Морда его выразила легкую степень брезгливости и одновременно печаль о несовершенстве окружающего мира. Как они могли? Опорочить его, честного кота, который никогда и ничего…

Тапочка с громким хлопком приземлилась в сантиметре от его носа.

Кот подскочил с возмущенным мяуканьем, которое можно было истолковать как крик: «За что, товарищи?!», и бросился наутек.

– За пиццу! – Света метнула ему вслед вторую тапочку. – За обглоданный батон! За разлитый кофе!

Она перевела дыхание, вспоминая недавние прегрешения кота.

– А! Еще за перегрызенный провод от Мака! – крикнула она ему вслед.

Услышав это, Тихон бесшумно затек под диван.

– Вот я тебя оттуда пылесосом! – в запале пригрозила Света. Зарядка от Макинтоша стоила три с половиной тысячи, и кот не просто перегрыз ее пополам, а сладострастно жевал всю ночь, разбросав обглоданные кусочки.

Вопрос с пиццей решился сам собой. Света выбросила ее и вернулась в комнату.

– Выходи, подлый трус!

Подлый трус отмалчивался.

– Ну и как хочешь.

Света села на диван, подумала – и поджала ноги под себя. Пару раз на Тихона находило помешательство: он вдруг понимал, что все беды проистекают от наличия у хозяйки нижних конечностей. Если бы не они, то и тапочек бы не существовало! В припадке безумной храбрости Тихон бросался на Светины ноги и со всей силы лупил по ним лапой – хорошо хоть, без когтей.

Нападение всегда осуществлялось из-под дивана. Было в поддиванье что-то такое, отчего в коте просыпались духи предков, героически откусывавших бледнолицым их ходилки и пиналки.

Света взяла компьютер, попробовала работать. Не работалось. И не думалось ни о чем, кроме того, что есть человек, который хочет ее убить.

Это было дико и нелепо. Нелепо, что где-то ходит мужчина или женщина, носит с собой оружие, выслеживает Свету. И все время желает ей смерти.

Света считала, что трудно найти человека безобиднее, чем она. Когда-то знакомый психолог провел с ней шутливый тест: предложил назвать животное, в которое она хотела бы превратиться. «В оленя», – сказала Света, подумав. Стремительное, гордое животное. К тому же травоядное, то есть никому не вредит.

«А если в оленя нельзя?» – изменил условия психолог. «Тогда в дельфина», – решила Света. Мчаться за яхтами, красиво выпрыгивая из воды, и нырять в синюю глубину – разве не прекрасно!

«А если и в дельфина нельзя?» – потребовал вредный психолог.

Света огорчилась. Ну как же так: в оленя нельзя, в дельфина нельзя. Какая тогда разница, кем быть? И она буркнула, не задумываясь: «В божью коровку».

Тут-то вредный психолог захохотал и объяснил, что осмысленный выбор – это то, кем человек хочет быть. А непроизвольный – это то, кем он себя подсознательно ощущает. То есть Света может воображать себя сильным гордым животным сколько угодно, но сама знает, что она букашка в крапинку.

– Я – букашка, – печально проговорила Света.

Из-под дивана послышался сдавленный звук. Кажется, Тихон возражал. Он придерживался мнения, что она монстр, лупящий невинных котов тапочками.

Очень обидно быть букашкой, на которую охотятся. Будь она оленем или даже дельфином, ее не терзало бы с такой силой ощущение нелепости происходящего.

И, может быть, ей даже не было бы так страшно.

Перед Дроздом Света храбрилась. Но после его ухода первым делом задвинула засов и задернула шторы. Конечно, Лешка сказал, что убийца – далеко не снайпер. Но кто знает, что взбредет ему в голову? Вдруг он решит, что у него ничего не получается, и найдет того, кто умеет метко стрелять?

Света сидела одна в квартире и отчаянно гнала от себя панику. Под диваном скребся кот, изображая мышь.

– Что мы будем делать дальше? – вслух спросила она.

Кот притих. Затем, поняв, что гроза окончательно миновала, вылез из-под дивана, отряхнулся и с независимым видом прошествовал к кухонному подоконнику.

Завтра она может отсидеться в квартире. Но ведь наступит и послезавтра, а послезавтра у нее съемка в театре. Позвонить в редакцию журнала и сказать, что она отказывается от проекта? А что потом? Сколько она сможет прятаться дома, постепенно сходя с ума?

Свету неумолимо охватывало понимание, что у нее нет никаких способов противостоять убийце. Когда один человек задумал убить другого, он это сделает. Если только его жертва не богата настолько, что может закрыться телохранителями, камерами слежения и бронированными автомобилями.

Света Морозова не была богата. У нее не было телохранителя, кроме друга детства Лешки Дроздова, не было камер слежения – кроме кота на подоконнике, и не было бронированного автомобиля – лишь малюсенький «Ниссан».

Ее охватило горячее желание сбежать из города и спрятаться где-нибудь в деревне. Да хоть у злющей Капитолины! Света доила бы по утрам ее козу и ходила с ней гулять.

Только надо обязательно взять с собой оружие. Вдруг он найдет ее и там? Ей нужно будет защищаться.

«Буду вести прицельный огонь», – услужливо подкинула выражение память.

«Прикрываясь козой», – саркастически дополнил здравый смысл.

Кот мякнул с подоконника, напоминая о себе.

– Никуда я не уеду, – сказала Света и поднялась. – Куда я без тебя, дуралей?

Она подошла к Тихону, и тот потянулся лобастой головой ей под руку. Света проутюжила полосатую спину ладонью от макушки до хвоста. Когда она его так гладила, кот ухитрялся каким-то образом вытянуться в длину, словно дождевой червяк. Света все вела и вела по нему, а кот все не кончался и не кончался.

– Нам надо самим найти его, – неуверенно сказала она. Кот повернул к ней голову и зажмурился. – По-другому никак не получится.

Раздался телефонный звонок. Света вздрогнула и посмотрела на трубку со страхом. Это не Дрозд – у него уже приближается время концерта. Клиенты на этот номер ей не звонят: все знают, что она предпочитает общаться по электронной почте. А для звонка из журнала слишком поздно.

Телефон все играл и играл Моцарта.

Нет, глупости! Зачем убийце звонить ей? Только в фильмах преступник таким образом пугает жертву. И после этого та обязательно спускается в самый темный подвал или лезет на чердак, где по случайному стечению обстоятельств одна за другой погибли три ее тетушки, собачка соседа и электрик.

«Возьми трубку. Возьми».

Но Света стояла, вцепившись в загривок кота, и смотрела на телефон затравленными глазами.

Наконец Тихону надоело. Он вывернулся из-под ее руки и повелительно мяукнул. А потом еще раз, и еще.

Света схватила телефон, нажала кнопку и совершенно чужим голосом сказала:

– Алло! Кто на проводе?

В трубке помолчали, затем спросили:

– Удавленник, что ли?

– Почему удавленник? – к Свете от изумления вернулся нормальный голос.

– А кто еще на проводе может быть? Ну если только ласточки.

– Константин Мстиславович, это вы?

С перепугу ей даже удалось с первого раза выговорить имя-отчество следователя, не запутавшись в согласных.

– Я, Светлана Валерьевна. А вы, значит, в хорошем настроении?

– Я? – поразилась Света, пять минут назад собиравшаяся отстреливаться от убийцы или, на крайний случай, отмахиваться козой. – С чего вы взяли?

– Ну, шутки шутите. Загадки загадываете.

На миг Свету охватило опасение, что следователь свихнулся. Не хватало ей в придачу к убийце душевнобольного сыщика…

– Какие загадки? – мягко уточнила она.

– Ну, кто на проводе…

Света помолчала, а затем удрученно сказала:

– Константин Мстиславович, мы ведь с вами почти ровесники.

– И что же? – напрягся следователь.

– Вы должны помнить проводные телефоны. Раньше, когда поднимали трубку, могли спросить: «Кто у телефона?» Или «кто на проводе?» Ну, помните?

– Н-н-н-ну, допустим… – с сомнением протянул следователь. – А при чем тут вы?

– Совершенно ни при чем, – созналась она.

Оба помолчали. Следователь осуждающе, Света – виновато. У нее отлично получалось виновато молчать. В повести «Театр», которую она очень любила и часто перечитывала, героиню – молодую актрису – учили правильно держать паузу. Но сколько сама Света ни пыталась следовать рекомендациям, в конце концов сдалась. К ней эта наука оказалась неприменима: любую паузу она умело превращала в признание своей ошибки.

– Ну, а ведь я вам не для загадок звоню, – обрадовал следователь. – В вашем деле появилось кое-что новое.

– Вы его поймали?!

– Пока нет. Вам бы заехать к нам завтра, Светлана Валерьевна. Поговорить.

– Давайте сейчас поговорим, – предложила она.

– У меня будет удобнее.

«Кому удобнее, а кому потенциальная пуля в голову», – хотела сказать Света. Но, как обычно, промолчала.

– Ну, на шестнадцать часов я вам пропуск выпишу, – сказал Константин Мстиславович, не дождавшись ее ответа. – Подходит?

– Подходит.

– Все, жду вас завтра.

– Стойте! – крикнула Света. – Подождите, не вешайтесь!

– Пока не планировал, – невозмутимо отозвались в телефоне.

– Я хотела сказать, не вешайте трубку, – попросила Света уже тише. – И, пожалуйста, все-таки скажите мне, какие у вас новости.

Она ожидала, что придется уговаривать следователя, но все это будет напрасно, поскольку он все равно не выдаст ей тайны. Но Константин Мстиславович почему-то без возражений ответил:

– Ну, пулю вашу идентифицировали. Прилетела она из того же пистолета, из которого убили Олега Рыбакова. Мы правильно предполагали, это «Макаров». Принадлежал не убийце, а жертве.

– Как вы узнали?

– Ну, у Рыбакова в огороде нашли мишень, по которой он палил. Пули совпадают. Значит, его оружие. Никакого разрешения на него, конечно, не было, и теперь уже вряд ли можно узнать, где Рыбаков его достал. Купил у кого-нибудь с рук, наверняка.

– А сам пистолет не нашли? – с надеждой спросила Света.

– Ну! Откуда! – удивился следователь. – Рыбаков его хранил дома на всякий случай. Тренировался он с мишенью часто, поэтому выстрел в его доме никого не встревожил.

– Значит, все-таки сначала выстрел, а уже потом нож!

– Ну, об этом мы с вами завтра побеседуем. До свиданья, Светлана Валерьевна.

– До свиданья.

Положив трубку, Света постояла в задумчивости.

Один и тот же человек пытался убить и ее, и Рыбакова.

Или нет? Вдруг тот, кто застрелил Олега, передал пистолет кому-то другому? Но тогда все становится совсем запутано.

«А сейчас все просто?»

Пусть будет один и тот же. Тогда можно хотя бы попробовать разобраться.

Они с Дроздом решили, что искать причину покушений нужно в том нелепом событии, что случилось утром у Стрельниковой. Что, если они ошиблись? Быть может, корни растут из ее визита к Рыбакову? А злополучный манекен вовсе ни при чем?

«Вспоминай, вспоминай, вспоминай! – приказала она себе. – Что могло случиться у Рыбакова? Что прошло незамеченным мимо тебя?»

Она закрыла глаза и погрузилась в тот день, когда приехала к Олегу. Вот его дом, вот она идет за ним по коридору, осторожно переступая через собачьи миски, доски, какие-то обломки – и что еще? Ах да, рукав от халата. Рыбаков дрался с кем-то и оторвал его? Убийца – врач?

Да-да, конечно, врач! Он испугался, что она присвоит себе обрывок, а каждому врачу известно: если кто-то заберет оторванный рукав, то новый на халате уже не вырастет. Теперь по ночам врач будет приходить к ней и стонать: отдай мой рукав! Отдааай! И в руке у него будет черная-пречерная клизма.

Света сама застонала от бессилия. Боже, почему ее мозг рождает такую ахинею?!

Вспоминай!

Вот они разговаривают… О чем? Что-то о режиссуре, о фильме «Золотой теленок»… Света даже зажмурилась от напряжения. Почему она способна в деталях воспроизвести обстановку комнаты Олега, но никак не может припомнить содержание их разговора?

«Потому что ты воспринимаешь мир глазами, а не ушами, – подсказал здравый смысл. – На слух его воспринимает Дрозд. У тебя дождь – серый, а у него – тихий. Чувствуешь разницу?»

Света чувствовала, но это ничем ей не помогало.

Память сохранила одно: Рыбаков был чем-то недоволен. Недовольство прорвалось лишь один раз и касалось…

– Режиссер!

Вот оно! Рыбаков утверждал, что провал хорошего актера – всегда «заслуга» режиссера. Он высказал это неожиданно эмоционально и резко.

«Я тогда еще подумала, что к ним у него свой счет».

А кто у нас режиссер? Виктор Стрельников.

Света вдруг вскочила, осененная новой идеей. Что, если Рыбаков незаметно подложил ей что-то? Дискету, флешку… Улику, которая опасна для Стрельникова. Как она оказалась у Олега и что это за улика – второй вопрос. Для Светы важно то, что эта вещь могла попасть к ней.

Она достала из шкафа джинсы, поискала в карманах. Обнаружился неиспользованный проездной на метро и сто рублей, скрученные в узелок. Света развернула купюру и тщательно изучила на предмет наличия чисел, инструкций и загадочных номеров, написанных от руки.

Интуиция ее не подвела. На лицевой стороне купюры действительно обнаружилась надпись. Корявым почерком на ней было выведено: «передай другому и будет счастье».

– Счастье, – вздохнула Света. – С большой буквы «Ща».

Больше в карманах ничего не нашлось. Ни ключей от таинственных дверей, ни флешек с гигабайтами компрометирующей информации, ни даже банальной записки, в которой излагалась бы суть происходящего. Вкратце. Конспективно. Так и так, в моей смерти прошу винить Витю Сэ, который… который…

Который что?

Свете не хватало фантазии придумать, в чем покойный Рыбаков обвинял Витю Сэ. В бездарности? В уклонении от уплаты налогов? В другом убийстве? Не слишком ли много убийств на одного режиссера?

Возле миски требовательно пискнул Тихон, отвлекая ее от размышлений.

– Ну, ты же недавно ел, – сказала Света и с ужасом поняла, что подхватила от следователя слово-паразит.

Кот с трагическим лицом понюхал пустую миску и заявил о себе громче.

– Ну, хватит. То есть просто хватит! Я тебя полчаса назад кормила.

Кот тоскливо посмотрел в миску. Затем так же тоскливо посмотрел на Свету. Выдержать этот взгляд мог только исключительно бессердечный человек.

Или владелец исключительно прожорливого кота.

– Ничего не дам!

Кот понуро отошел от миски. С каждым шагом ребра его выпирали все сильнее. На глазах Светы упитанный, как сосиска, зверь превратился в изможденного сироту. Усы обвисли, взгляд потух. Теперь это было несчастное, недокормленное животное, навсегда травмированное голодным детством.

Сердце Светы не выдержало. Она достала пакетик корма и щедро положила целую ложку. Подумала – и добавила немножко сверху.

– Тиша! На!

Кот подбежал к ней, радостно мрякая на ходу, и с ушами зарылся в миску. Он ел, чавкая и урча, словно его не кормили двое суток.

Вылизав миску дочиста, кот пришел к Свете на диван, лег возле нее, сыто сопя, и приткнулся головой к ее руке. Через минуту Тихон спал, похрапывая, как престарелый мопс.

А Света поглаживала его и улыбалась – первый раз за этот долгий день.

Машина мчалась по Ленинградскому проспекту. Вел на этот раз Дрозд, заявивший, что, во-первых, он больше не в силах складываться пополам в Светином «Ниссане». А во-вторых, после концерта не пил ничего, кроме стакана минеральной воды.

Последний аргумент сразил Свету наповал.

– Ты так реагируешь, будто я запойный алкаш, – заметил Дрозд, лихо ныряя в узкий просвет между двумя «Пежо».

– Я просто… – Света смущенно замолчала.

– Что просто? Давай, режь правду-матку, не стесняйся.

В детстве, услышав выражение «режь правду-матку», Света живо представила несчастную толстобокую правду-матку, которую ведут резать. И рыдала, пока ей не объяснили ее ошибку. Но образ впечатался в память намертво, поэтому, услышав предложение Дрозда, Света содрогнулась.

– Не буду резать, – решительно сказала она. – Пусть живет. А удивилась я просто от неожиданности. Концерт ведь прошел хорошо, ты мне сам сказал. Я думала, ты мог выпить чисто символически, за удачное выступление.

Она нахмурилась и взглянула на Дрозда. Тот вел расслабленно, почти небрежно. Но быстрота его реакции поражала Свету, которая сама водила с двадцати лет.

Он и сейчас выглядел расслабленным, даже посвистывал иногда. Но что-то в его лице Свете категорически не понравилось.

– Леш, выступление провалилось, правда? – упавшим голосом спросила она. – Все прошло плохо?

– С чего ты взяла?

– Ты не стал мне рассказывать, чтобы я не расстроилась? Ты поэтому такой трезвый, да?

– Света!

– Я бы и не расстроилась, – горестно сказала она и шмыгнула носом. – Подумаешь, одно неудачное выступление!

Дрозд что-то глухо прорычал.

– Это у всех бывает, Леш! Даже «УмаТурман»…

Впереди загорелся красный, и машина плавно затормозила. Дрозд повернулся к Свете.

– Нет, ты все-таки эмоциональный пень, – убежденно сказал он. – Выступление прошло отлично! Прекрасно прошло, замечательно, удивительно! Я сам офигел. Ждал меньшего, честно. А не выпил я ни капли, потому что знал, что утром нам с тобой нужно будет ехать к этой певичке!

– Ты не мог знать! Я только час назад ей позвонила!

– Света! Я был уверен, что мы куда-нибудь поедем. Если не к певичке, значит, на станцию. Если не на станцию, значит, к следователю. Куда угодно! Или ты думала, что я позволю тебе мотаться по городу одной?

– Я собиралась отсиживаться дома.

– А разыскивать этого козла кто будет? Пушкин?

– Полиция! Следователь теперь знает то же, что и мы.

– Причем половину знает от нас, – язвительно напомнил Дрозд. – Как там было у Жванецкого? «Теперь не газета нам, а мы газете новости сообщаем. – Правда ли, что здесь мост будут строить? – Правда, – сообщает газета, – верно!»

Света заступилась за следователя:

– Без него мы не узнали бы про пистолет.

– Согласен, это важно.

Некоторое время ехали молча.

– Если ты не хочешь ничего предпринимать, давай все отменим, – вдруг сказал Дрозд.

– Как это отменим?

– Очень просто. Позвонишь своей Лере, объяснишь, что ничего не получается. Мы вернемся домой, и ты будешь отсиживаться там, как мышь в норе. До тех пор, пока его не поймают.

Света задумалась. Предложение было заманчивым.

С того момента, как они вышли из подъезда, она ни секунды не чувствовала себя спокойно. Прятаться за широкую Лешкину спину ей претило, и она храбро вышагивала рядом, но ощущала себя мишенью на ножках. Попадут-не попадут? И сколько очков выбьют, если попадут?

Раньше Светлана и не предполагала, что вокруг их дома столько подходящих мест для засады. Можно спрятаться за углом или вон в тех кустах боярышника, которые словно нарочно посадили для этой цели. Отличное место за машиной – стреляй, сколько хочешь! А старенький гараж-ракушка, который уже два года собирались снести, вообще идеален для покушения. Можно встать за ним, а можно залезть на крышу…

Света замерла и вцепилась в рукав Дрозда.

– Там… на крыше… Гараж! – шепотом крикнула она.

– Это мальчишки, – сказал Дрозд, отцепляя ее пальцы и беря за руку, как ребенка. – Я их уже видел. Пойдем, пойдем.

Над гаражом поднялись две коротко стриженые головы. К уху одной головы был прижат телефон, и до Светы донесся писклявый голос:

– …в музыкалке… Мам, ну чего ты!

«В музыкалке он, как же», – подумала Света, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. – Маленький врунишка».

В машине Дрозда она перевела дыхание. Лешка гонял на старушке-«Хонде», которую любовно звал вездеходиком. Умом Света понимала, что застрелить ее можно и в машине, но все равно почувствовала себя куда увереннее.

– … вернемся! – настойчиво повторил Дрозд. – Ты меня слушаешь?

Света встряхнулась.

– На следующем перекрестке будет разворот. – Дрозд бросил взгляд в зеркало заднего вида. – Я довезу тебя до дома, а там решим, что делать.

– Не нужно разворачиваться. Поедем.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Ты уверена?

– Да. Леш, сколько я смогу прятаться? А если полиция будет ловить его еще полгода? Нет, так не пойдет. Давай сделаем то, что от нас зависит. Хотя бы самое простое.

Он молча кивнул и прибавил газ, чтобы проскочить на зеленый.

«Самое простое» они придумали утром.

– Нам нужны сплетни, – сказал Дрозд.

– Ты говоришь как издатель газеты, ищущий кратчайшие пути к успеху, – пошутила Света.

Но Лешка даже не улыбнулся.

– Мы ничего не знаем об отношениях в театре, а это плохо. Вдруг Стрельников с Олегом были лучшими друзьями? В СМИ об этом не напишут, поэтому требуется очевидец.

Долго ломать голову не пришлось. Они не знали никого, кроме троих актеров «Хронографа». Двоих исключили сразу: к Стрельниковой или Серафимовичу идти за информацией о взаимоотношениях в коллективе было бы странно.

Оставался один, а точнее – одна. Лера Белая.

Лера выглядела уставшей и невыспавшейся. Света неловко извинилась за раннее вторжение.

– Ничего-ничего. – Певица потерла красные глаза. – Я же сама попросила вас приехать пораньше. У меня через час занятия, не хочу подводить тренера.

Света поняла намек и быстро перешла к делу.

– Я не смогу вам помочь, – с сожалением сказала Лера, выслушав ее. – Если бы вы спросили меня об этом по телефону, вам не пришлось бы зря ехать.

– Ничего, прокатилась в свое удовольствие, – пробормотала Света, вспомнив пережитый возле дома стресс.

Лера провела рукой по лбу, будто пытаясь прогнать усталость. Подошла к окну, настежь открыла обе створки и глубоко вдохнула.

– Вы хорошо себя чувствуете? – забеспокоилась Света.

– Вчера немножко перетренировалась. У меня занятия в спортзале каждый день, я решила увеличить нагрузку, и вот результат.

– Я пойду.

Света поднялась, но Лера схватила ее за руку.

– Нет, что вы, не уходите! Мне достаточно подышать свежим воздухом, чтобы прийти в себя. У нас тут прекрасный вид на парк. Смотрите, сколько зелени.

Смущенная и озадаченная, Света остановилась. Большие черные глаза с непонятным выражением уставились на нее.

«До чего же красивая девушка. – В мыслях Светы не было и тени зависти. Чужую красоту она фиксировала с отстраненностью художника, подбирающего модель для картины. – Готовая Аксинья из «Тихого Дона». Черты как будто слишком крупные – и нос, и губы, и даже брови чересчур широкие, – но все вместе гармонично и привлекательно. Конечно, ее нужно было снимать не в квартире, а где-нибудь на природе, в поле, рядом с лошадьми. Цыганская кибитка тоже бы неплохо подошла».

Сидя вчера в компании Тихона и заставляя себя не дрожать от страха, Света, чтобы отвлечься, нашла в Интернете песни Леры Белой. Оказалось, что некоторые она слышала раньше. «Ловцы душ», «Подземка» и хит прошлого лета – «Двести двадцать вольт», сотрясавший динамики на всех вечеринках. Дрозд был прав, утверждая, что девушка талантлива. Тексты ее песен – жестких, экспрессивных – запоминались с первого раза.

Света аккуратно, чтобы не показаться грубой, высвободила руку.

– Большой парк?

– Нет, маленький. – Лера явно обрадовалась, что она не уходит. Свете пришло в голову, что девушка боится остаться одна. Но почему? Разве здесь есть еще кто-то, кроме них двоих?

Словно в ответ на ее мысли послышался тихий топоток.

Света наклонила голову и прислушалась. Звук ей не понравился. Если это животное, то довольно крупное. Но при первом посещении она не заметила никаких его признаков, и вряд ли за эти дни Лера успела завести взрослую овчарку или дога.

– Вы держите собаку?

– Собаку? – Лера непонимающе уставилась на нее. – А, это маленький ребенок над нами. У меня нет ни собак, ни кошек. Здесь своеобразная слышимость: иногда, когда соседи возвращаются домой, кажется, что они заходят прямо в твою квартиру.

– У нас тоже так бывает. Только не иногда, а всегда.

Успокоившись от того, что ей не грозит встреча с незнакомым догом или овчаркой, Света выглянула в окно. Действительно, парк, хоть и маленький. По дорожке к нему несется белая болонка, а за болонкой, подпрыгивая, словно груженая дынями тележка, скачет полная курчавая дама.

Дама размахивала поводком и что-то выкрикивала, но с такой высоты слов было не разобрать.

Света улыбнулась.

– Смешная тетечка, – сказала за ее спиной Лера. – Она из нашего подъезда. У нее собаку зовут Шампиньон.

– Да, я знаю. Видела их, когда мы к вам приехали. Она звала его с таким смешным прононсом: «Шадпидьёд»!

– Так вы на такси?

– Нет, на машине.

Лера высунулась в окно, покрутила головой.

– А почему ее нет во дворе?

Свету как будто кольнули. Ее окатило тем же холодком, который она почувствовала возле двери собственного подъезда, когда птицы метались над ее головой, а в ушах звенело эхо от выстрела. Она отодвинулась от Леры и спросила, будто невзначай:

– Откуда вы знаете, что ее нет? Разве вы раньше видели мою машину?

Лера еще повисела, перегнувшись через подоконник, и выпрямилась:

– Ну, конечно! Вы приезжали на ней первый раз. Красный «Ниссан», да? Я его в окно рассмотрела. Или это была не ваша?

Света выдохнула и расслабилась.

– Моя. Но сейчас мы приехали с другом. Вон его машина, темно-синяя.

Лера прикрыла створки. Лицо ее порозовело – условно свежий воздух Москвы и впрямь пошел девушке на пользу. Она бросила короткий взгляд на часы, и Света решила закругляться с визитом.

– Вы точно не сможете нам помочь?

Певица покачала головой.

– Меня взяли в «Хронограф» только полгода назад. Да и то я занята всего в двух спектаклях. Стрельников считает, что я могу привлечь в театр аудиторию, которая редко его посещает.

– Подростки?

– Скорее те, кому вокруг двадцати. Ну, знаете, для них это довольно неожиданно: Лера Белая играет в академическом театре!

– Для меня тоже неожиданно, – призналась Света, и девушка рассмеялась.

– Актриса я посредственная. Не смотрите на меня так, это правда. Но для меня важно играть, важно, чтобы моя фамилия значилась на афише. Я с детства об этом мечтала! Да, большого таланта мне не выдано. Но на сцене театра все зависит от режиссера. А Стрельников – режиссер от бога, можете мне поверить. Если есть хоть капля способностей, то он выжимает все, что возможно. Даже то, чего сам от себя никак не ожидаешь.

Свете опять вспомнился разговор с Олегом.

– Скажите, Лера, вы были знакомы с Рыбаковым? – спросила она, хотя еще секунду назад и не думала задавать этот вопрос.

Но ее вдруг снова охватили смутные подозрения. Света не смогла бы сформулировать их. Слабый голос сомнения что-то нашептывал, но что – не поймешь.

– Что вы! – Лера с сожалением покачала головой. – Нет, знакомы-то были! Нас представили друг другу сто лет назад на какой-то тусовке. Я должна была в тот вечер петь, но что-то не заладилось: сначала микрофон жутко скрипел, так что все гости зажимали уши, потом я слова забыла… Короче, была в ударе. Когда все закончилось, решила напиться с горя. И вот представьте: стою с бутербродом в руке – последним бутербродом, между прочим, потому что все сожрали, – собираюсь глотнуть не чего-нибудь, а водки. И тут меня дергают за локоть и кричат на ухо: «Лера, познакомься, это наш Олежек!»

Я рукой взмахнула, семга с бутерброда взлетела – и бац этому Олежеку на ботинок. Он, бедняжка, так рассматривал свою ногу, будто на нее чайка нагадила. А я тоже рассматриваю и думаю: «Вот же черт! Последний бутерброд!»

– И что? – засмеялась Света, представив эту картину.

– Что-то… Пришлось сыром закусывать. Представляете: водку – под сыр!

Лера скривилась от отвращения.

– Нет, я про Рыбакова. Что было дальше с вашим знакомством?

– Да какое тут может быть знакомство! Он что-то процедил, собрал мою семгу салфеточкой с ноги и ушел. Наверное, запомнил меня как дуреху, которая сначала испортила выступление, а потом его ботинок. А у меня вообще не было никакого желания продолжать. Зачем мне какой-то старый мужик? Целых сорок лет! Я тогда не знала, кто он такой. И вообще была такой дурой набитой, просто ужас! Прямо страшно представить.

– И больше вы с ним не встречались?

– Видела его несколько раз на всяких мероприятиях. Но мы, по-моему, даже не здоровались.

– Почему?

– Я не здоровалась, потому что мне было стыдно. Я ведь перед ним тогда даже не извинилась. А он – потому что не узнал меня. Вот и все наше общение.

Света успокоилась, но не до конца. Девушка могла и врать.

«Но ее слова легко проверить. Достаточно спросить людей, хорошо знавших Рыбакова. Их несложно найти».

– Мне жаль, что я не смогла вам помочь. – Лера с вежливой улыбкой открыла дверь, недвусмысленно намекая на то, что время истекло. – Но я и в самом деле ни о ком не знаю. Могу только поделиться последними сплетнями, но вас ведь не это интересует.

«Конечно, не это, – про себя согласилась Света. – Меня интересуют не последние, а хорошо выдержанные, проверенные временем сплетни».

– Вот если только… – начала Лера и умолкла.

Света сдержала рвавшийся с губ вопрос. Если только – что?

– Я вот о чем подумала… – решилась Лера. – Вам обязательно, чтобы о наших актерах рассказывал кто-то из своих?

– Видите ли, журналу требуется мнение человека, знакомого с «Хронографом» изнутри.

– Да-да, я так и поняла. Но этот человек обязательно должен быть из актеров, которые сейчас работают в театре?

– Вовсе нет. Лера, у вас есть кто-то на примете?

Девушка помялась.

– Я боюсь вас к нему отправлять! Но больше никто не приходит в голову, честное слово.

– Почему боитесь?

– У него характер… Непростой, в общем, характер. Даже, честно говоря, склочный.

– Склочный характер – это еще не самое страшное, – успокоила Света. – Кто он такой, этот загадочный мужчина с непростым характером?

Лера поколебалась немного. Понизила голос, будто опасаясь вызвать злого духа:

– Якобсон. Марк Самуилович. Только я вам этого не говорила!

Выйдя от певицы, Света сразу полезла в сумку за блокнотом. От стены отделилась высокая тень и шагнула к ней.

– Хочу записать, пока не забыла. Запоминай: Марк Самуилович Якобсон. Живет где-то на Баррикадной.

– Запомнил, – сказал Дрозд. – Можешь не записывать, у меня память хорошая.

Но Света все-таки вывела на белой страничке имя того, кто мог им помочь.

– Зачем ты вообще носишь с собой блокнот? У тебя же в телефоне есть функция записной книжки, можно пользоваться ею.

– Ты, когда тексты песен придумываешь, тоже записываешь их в телефон? – поинтересовалась Света.

Дрозд засмеялся и покачал головой.

– Вот и я не буду. И так целыми днями за компьютером, скоро совсем утрачу навык письма от руки.

– Пойдем. – Лешка взял ее под локоть, но направился не к лифту, а к лестнице. – Ты подозрительно быстро вышла. Визит был неудачным?

– Отчасти. Сама Лера ничего не знает и никого описать не может. Она здорово не любит Стрельникову, но при этом о ее личной жизни не имеет понятия.

– Или не хочет распространяться.

– Может и так. Но она подсказала, кто знает больше.

– Ты свалила свой интерес на журнал?

– Нет, я сказала, что меня пытались убить, и теперь мы мечемся по городу в поисках человека, который выложит нам подноготную «Хронографа» и живописует все дрязги, происходившие в его стенах.

– Так и сказала? – поразился Дрозд и встал, как вкопанный.

Света тоже встала, потому что он по-прежнему держал ее за локоть.

– Господи, Леша, конечно, нет! Я объяснила, что журнал собирается выпустить большую статью или даже цикл статей об их театре. И пробует почву.

– Твоя певица не поинтересовалась, почему почву пробует фотограф, а не журналист?

– Нет. Ей, кажется, было совсем не до меня.

Дрозд вгляделся в ее лицо и с неожиданной проницательностью спросил:

– Тебя что-то беспокоит?

– Помимо того, что меня два раза пытались убить и, скорее всего, попытаются третий? – невесело пошутила Света.

– Угу. Помимо.

– Эта девушка, – созналась Света. – Не могу объяснить, почему. Она была очень напряжена во время моего визита, и у нее несколько раз менялось настроение. То она мрачная, то уже веселая и оживленная. Сначала не хочет беседовать, потом становится разговорчивой и вдруг вспоминает, что ей пора бежать.

– Под кайфом? – деловито уточнил Дрозд.

– Что? – Это объяснение не пришло Свете в голову. – Нет… То есть, я не знаю. А как определить?

– Самое простое – по глазам. Зрачки расширены или, наоборот, сужены в точку. Еще белки могут быть красные после марихуаны.

– Зрачки обычные. А белки красные, да!

– Этого недостаточно. Белки краснеют и после бессонной ночи. А вела она себя как? Не заторможено?

– Да нет, кажется…

– Может, дурашливость странная?

– Тоже нет. Меня что-то смутило в ее поведении, но что – не пойму.

Они спустились на первый этаж, и Дрозд приказал, придерживая дверь подъезда:

– Постой пока здесь, не выходи.

– Это почему?

– Потому! Слушайся старших.

Он быстро высунулся наружу и через полминуты заглянул обратно:

– Путь свободен, мадам.

Оказавшись на улице, Света прищурилась от солнца.

– Опять день будет жаркий, – недовольно сказал Дрозд. – Да что ж такое…

Навстречу им, тяжело вздыхая, прошли дама с болонкой, еще пятнадцать минут назад бывшей белого цвета. В парке болонка явно повстречалась с очень грязной лужей и часть этой лужи теперь гордо несла на себе.

Свету внезапно осенила идея.

– Здравствуйте! – громко сказала она даме.

Та обернула к ней страдальческое лицо.

– Добрый день. Хотя какой он добрый… Жаркий!

Дама промокнула платком лоб.

– Я поклонница Леры Белой, – представилась Света. – Знаете ее? Она из вашего дома.

– Конечно! – оживилась дама. – Стой, Шампиньёша! Ее все знают. Чудесная девушка, такая воспитанная. Я вам про нее слова дурного не скажу.

– Нам не нужны дурные слова, – открестилась Света. – Наоборот, мы хотели ей сделать сюрприз. Моему другу, – она кивнула на Дрозда, – тоже очень нравятся ее песни.

– Ах, фанат, – без энтузиазма отметила дама.

– Фанат! – Дрозд прижал руку к сердцу.

– Мы хотели подарить ей цветы, – подхватила Света. – Положить утром на капот машины. Чтобы Лера вышла из дома – а ее встречает букет белых роз!

– С бантиком!

– Прекрасно-прекрасно, – дама явно теряла терпение, как и ее Шампиньон. – А я вам зачем, простите?

– Мы не знаем, где машина Леры, – сокрушенно сказала Света. – И про саму машину тоже не знаем: ни марку, ни цвет. Может быть, вы подскажете?

Дама покровительственно похлопала Свету по плечу:

– Ну что же вы, милая моя! Поклонница, а не в курсе таких простых вещей. Лера не водит машину. Она у нас девушка простая, ездит на метро.

– Засада! – огорчился Дрозд. – А где ж мы розы оставим? И бантик…

…Света выключила кондиционер и приоткрыла окно. Вместо ровного холодного воздуха в лицо ударил теплый, рвущийся, будто собака с поводка, ветер.

– У меня как будто камень с души свалился, когда она сказала, что Лера не водит. Знаешь, очень страшно подозревать всех подряд. Когда в квартире я стояла рядом с Лерой…

– Что?

– Меня от страха как будто заморозило. Такое чувство, что если бы она взяла палку и ударила, я бы разлетелась на куски, как ледяная статуя. Понимаешь? Отвратительное ощущение! И холод, и беспомощность…

– Понимаю. Только я бы на твоем месте не торопился вычеркивать ее из списка.

Дрозд посигналил длинноволосой девушке, храбро выскочившей на проезжую часть в двадцати метрах от пешеходного перехода, но притормозил, давая ей пройти.

– Зачем ты остановился? – возмутилась Света. – Она нарушает правила! Переход же рядом, а ей лень пройти три шага!

– С точки зрения пешехода, наиболее опасным местом является переход, – наставительно сказал Дрозд, – так как именно здесь поведение водителя наименее предсказуемо. Старая водительская мудрость. И вообще, пешеходов нужно беречь. Представь, что это была бы твоя Лера.

– Так почему ее не нужно вычеркивать из списка? Если она не водит машину…

– …то это не значит, что вместо нее за рулем не мог сидеть кто-то другой. Хотя должен признать, что аргументов «против» больше. Самое главное, что ее не было в то утро у Стрельниковой. Теперь давай конкретику: кого она тебе сдала? Что за Сигизмунд Лазаревич?

– Марк Самуилович. Впервые слышу это имя. Ой! Лешка, стой!

Из-за припаркованной машины высунулся пенсионер в белой шляпе, явно намереваясь перейти через улицу. Дрозд нажал на тормоз и одновременно засигналил. Пенсионер подпрыгнул и резво спрятался обратно.

– Ну вашу ж мать! – рявкнул Лешка, проносясь мимо него. – Вон же зебра! Нет, нужно как баранам лезть под колеса!

– Безобразие! – горячо поддержала Света. – Еще, понимаешь, хотят, чтобы их берегли! Как будто не понимают, что переход – самое безопасное место для пешехода!

Дрозд отчего-то немедленно перестал ругаться, и остаток пути до дома пристыженно молчал.

Кто такой Якобсон, они выяснили быстро. Марк Самуилович даже имел свой сайт в интернете, где выкладывал наиболее удачные фотографии и записи спектаклей со своим участием. Посмотрев отрывок, Света восхитилась:

– Как он молодо выглядит для своих семидесяти! Наверное, потому что толстяк. Смотри, ни одной морщины.

Дрозд перегнулся через ее плечо и ткнул пальцем в дату записи:

– Это снято десять лет назад. Внимательнее, господа сыщики, внимательнее. Слушай, где у тебя домашний телефон?

– Поищи на диване. Эх, а этим снимкам вообще лет двадцать. – Света перелистала фотографии. – Вот он на лошади, на какой-то башне, на дереве…

– Что, одновременно? – удивился Дрозд, осматривая диван. На краешке дивана скромно притулился Тихон, обернувший себя хвостом. – Свет, не вижу телефона.

– Говорю тебе, он там. Я вчера положила его рядом с собой. Смотри-ка, на сайте даже номер Якобсона указан. В разделе: «для прессы». Мы с тобой будем представляться прессой?

– Мы с тобой сначала телефон найдем! Хочу позвонить одному старому приятелю.

– Позвони по сотовому.

Дрозд поморщился, не ответив. Света и без его слов знала, что он не любит разговоров по сотовому. Дрозд считал, что мобильник годится лишь для быстрого обмена информацией. А для общения нужен полноценный стационарный телефон.

Пришлось Свете принять участие в поисках. Но через две минуты она была вынуждена признать свое поражение: трубка не нашлась.

Свете не была свойственна забывчивость. Вещи слушались ее и не имели обыкновения прятаться и удирать со своих мест. Еще утром телефон лежал на диване, а сейчас на диване лежит один Тихон и посматривает на них прищуренным глазом.

– Что за чертовщина… – Света обескураженно огляделась. – Леш, он был здесь!

– Я не сомневаюсь.

Дрозд хорошо знал подругу и был уверен, что она не страдает рассеянностью.

– Вопрос не в том, где он сейчас – это мы выясним за пять секунд. А в том, кто и зачем переложил его.

Они переглянулись.

– Даже если в квартиру забрался вор, зачем ему трубка? – Света изо всех сил пыталась быть рассудительной. – У всех сейчас с собой мобильники.

– Не знаю. Давай для начала отыщем пропажу.

Дрозд вытащил из кармана сотовый и набрал ее домашний номер.

Оба напряженно прислушались. Вначале не было слышно ничего, и вдруг…

– Трам! Та-рам-пам-тра-та-та-ра-рам! – торжественно заиграла увертюра к «Шерлоку Холмсу» с Ливановым в главной роли.

Кот взвился в воздух. Его можно было понять: когда у тебя в складках пушистого живота вдруг гремит оркестр, это нервирует. Телефон упал на пол с громким стуком, а Тихон, приземлившись, умчался прочь, негодующе размахивая хвостом.

Сообразив, что все это время трубка лежала под кошачьим пузом, Света помчалась за ним, выкрикивая оскорбления.

Дрозд посмотрел им вслед, поднял теплый телефон, и на память набрал одиннадцать цифр.

К тому времени, когда Света вернулась в комнату, он уже закончил разговор.

– Погоня не увенчалась успехом, – констатировал Лешка, посмотрев на запыхавшуюся подругу. – Куда он смылся?

– За холодильник! Чуть не застрял, пока протискивался в щель. Поганец…

– Брось, за что ты его так?

– Не стоит недооценивать его умственные способности. – Света в изнеможении упала на диван. – Думаешь, он случайно оказался на телефоне? Ничего подобного! Он лежал на нем с умыслом!

Дрозд почесал нос.

– Ты еще скажи, что он получал удовольствие, наблюдая за тем, как мы мечемся.

– Разумеется. Это вредное, подлое, хитрое животное, весь смысл жизни которого заключается в том, чтобы строить мне козни.

– Мяу! – протестующе крикнули из кухни.

– Сама такая, – перевел Дрозд.

Света пренебрежительно хмыкнула.

– Ты дозвонился до своего старого приятеля? Кто он?

– Журналист, когда-то писавший о театре. В том числе о «Хронографе».

Света тут же села.

– Так, может, у него и нужно было попросить помощи?

– Я и попросил, – усмехнулся Дрозд. – Но от этого парня можно ожидать только небольших услуг. За большие он выставит тебе потом такой счет, что не расплатишься.

– В чем заключается небольшая услуга?

– Я попросил его рассказать про Якобсона. Просто чтобы убедиться, что нас отправили к нужному человеку. Не хотелось бы зря тратить время и силы.

«И вообще лишний раз выходить из дома», – добавила про себя Света. А вслух спросила:

– Убедился?

Дрозд, кажется, не был уверен в ответе. Но все-таки кивнул, хотя и с неохотой.

– Похоже, более подходящей кандидатуры на роль информатора нам не найти. Якобсон не просто ушел из театра, а с громким скандалом. У него был конфликт с режиссером.

– То есть со Стрельниковым?

– Поначалу – нет. Они тогда приглашали режиссера-варяга, какого-то молодого и прогрессивного парня из Питера. Молодой и прогрессивный нашел общий язык со всеми, кроме старого и консервативного. Грызня быстро набрала обороты. А когда Стрельников занял сторону не актера, а варяга, вышла на новый уровень.

– Мне всегда казалось, что отношения актера с режиссером сродни отношениям подчиненного и начальника, – вслух подумала Света. – Не совсем в точности так, но ссора между ними – это тупик. Кому-то одному придется уйти, и понятно, что это будет не начальник. Чего же добивался Якобсон?

Дрозд рассмеялся.

– Старикан хотел сместить Стрельникова и предлагал себя на режиссерскую должность.

– В семьдесят лет? – не поверила Света.

– Он считает, что молод душой и телом.

– А что насчет ума?

– Якобсон полагал, что в театре его все поддержат, и устроил не обычный скандал, а скандал с большим размахом. Привлекал прессу, даже сам тиснул две статейки под чужой фамилией. В статейках разоблачал злоупотребления Стрельникова и грозил судом.

– Интересно-интересно… А злоупотребления действительно были?

– Очень сомневаюсь. Какой смысл злоупотреблять, когда театр, фактически, и так принадлежит ему? Он смог убыточное предприятие превратить в прибыльное. Зачем обворовывать самого себя?

Света поразмыслила.

– У Стрельникова нет компаньонов?

– Вот это нам и надо выяснить. Звони Якобсону и представляйся журналисткой, ищущей сенсаций.

– Тавтология, – проворчала Света. – Журналисты всегда ищут сенсаций.

Но послушно отправилась звонить скандальному Марку Самуиловичу.

Глава восьмая,

в которой появляется Странное Животное 

По дороге Дрозд предупредил:

– Якобсон очень стар. Но журналист, с которым я говорил, утверждает, что мозги у старикана еще не совсем заплесневели. По телефону ты ничего настораживающего не услышала? Дружные выкрики тараканов? Шепот мозговых слизней?

Представив мозговых слизней, Света поежилась.

– Адрес он продиктовал как вполне нормальный человек. А больше мы ни о чем не успели поговорить.

Вся беседа Светы с пожилым актером свелась к тому, что она представилась – и тут же получила приглашение в гости. «По телефону дела не обсуждаю», – важно сообщил Марк Самуилович. Голос в трубке звучал надтреснуто, но бодро. Его не заинтересовали ни тема беседы, ни название журнала.

– Вот только он подозрительно нелюбопытен, – добавила она. – Даже имени моего не спросил!

– Значит, наоборот – любопытен до крайности. Только услышал твой голос и сразу понял, что хочет видеть тебя воочию.

– Думаешь?

– Уверен.

Дрозд бросил взгляд в окно и перестроился в правый ряд.

– Нам еще рано сворачивать, – встрепенулась Света.

– Я и не собираюсь. Сейчас будет магазин, а при нем цветочный киоск. Не с пустыми же руками мы с тобой поедем к отставному актеру…

Света позвонила, держа букет в вытянутой руке перед собой, точно вымпел. Семь желтых хризантем – пышные шапки, каждая величиной с кошачью голову – были самым ярким пятном в полутемном коридоре.

– Из-за гнусного Тихона мне теперь везде мерещатся кошачьи головы, – тихо поделилась Света.

– Отрезанные? – так же тихо поинтересовался Дрозд.

Света вздрогнула и чуть не уронила букет.

– Что у тебя за болезненная фантазия?! – свирепо прошептала она. – У кого из вас двоих тараканы и мозговые слизни, это еще посмотреть!

– Да, очень хочется посмотреть. Только что-то нас с тобой никто не торопится пускать в обитель искусства.

Про обитель Дрозд не придумал. Прямо перед ними на двери тускло отсвечивала латунная табличка, на которой с наклоном было выведено имя хозяина квартиры. А чуть ниже обычным прозрачным скотчем приклеен листок бумаги в клеточку, извещавший: «Вход в обитель искусства – звонить пять раз».

– Ты точно пять раз позвонила?

– Не точно! – огрызнулась Света. С букетом она чувствовала себя глупо, а тишина за дверью начала тяготить ее. – У меня с детства проблемы с устным счетом.

– Я так и знал. Нельзя было доверять тебе такое важное дело, как нажать пять раз на кнопочку. Дай я сам.

Дрозд потянулся к звонку, но Света перехватила его руку.

– Ты что? Нельзя!

– Почему это? Случится страшное? Призрак Якобсона будет преследовать нас и рыдать: «Зачем вы позвонили шесть раз?!»

Света, любящая точность в деталях, не могла не заметить ошибку:

– Какой еще призрак, если Якобсон жив!

– Был жив, – уточнил Дрозд. И, встретив непонимающий Светин взгляд, пожал плечами: – Вы разговаривали час назад. За это время многое могло случиться.

Именно этого уточнения Свете не хватало для того, чтобы всучить букет Дрозду и направиться к лестнице.

Тот схватил ее за плечо:

– Стой! Ты куда?

– Леш, поехали обратно. Его нет дома или он передумал нас пускать.

Но тут заскрежетал засов. В этом скрежете Свете послышалась ненависть, словно кого-то силой заставили разомкнуть зубастые челюсти.

Через несколько томительно долгих секунд изнутри упал клин света. Света ожидала услышать скрип открывающейся двери, но дверь открылась совершенно бесшумно. И от этого почему-то было еще неприятнее.

В щели кто-то показался. Свет падал сзади, и лицо разглядеть не получалось. Ясно было лишь одно: этот человек очень стар.

– Здрасьте! – жизнерадостно провозгласил Дрозд и протянул хризантемы.

– Это вы мне звонили? – проскрежетал тот, принимая цветы.

– Я.

– А женщина?

– Она тоже здесь.

Дрозд предъявил упирающуюся женщину.

– Прекрасно! – промолвил хозяин с удовлетворением каннибала, захватившего самого толстого представителя враждебного племени. – Тогда милости прошу. Хе-хе…

Он отступил на шаг назад, скрываясь в сумраке.

– Вы Марк Самуилович? – вслед ему недоверчиво спросила Света.

– Был им когда-то, – отозвался старик.

И исчез в недрах квартиры, оставив дверь открытой.

– Леша, мне что-то расхотелось туда идти… – горячо зашептала она, вцепившись в Дрозда.

Но тот не разделил ее страхов.

– Главное – не задавай ему вопросов о прошлой жизни, – внушительно сказал он, наклонившись к ее уху. – Ну там, знаешь, как вам жилось до того, как вы умерли… Не скучаете ли вы по дневному свету… Короче, прояви несвойственную тебе деликатность.

Света отстранилась и уставилась на него.

– Ты что, издеваешься?!

– Есть немного, – признался Дрозд и безбоязненно шагнул в темноту.

Ей ничего не оставалось, как последовать за ним.

Узкий длинный коридор. Желтый линолеум, прикидывающийся паркетом. Груды картонных коробок вдоль обеих стен, громоздящиеся друг на друга. И над всем этим зловеще раскачивается лампочка.

– Закрывайте дверь! – донеслось откуда-то издалека.

– Закрывай дверь, – передал Дрозд.

– Закрываю, – пробормотала Света и с силой задвинула засов. – Господи, куда мы попали…

Кажется, примерно в таких условиях должны обитать городские вампиры. Недоставало лишь черного кота с горящими глазами, словно вышедшего из самого жуткого рассказа Эдгара По. Или летучей мыши, по ночам парящей над кварталом в поисках добычи, а днем свивающейся в кокон под потолком квартиры.

Девушка представила мышь, похожую на черный подвядший бутон гладиолуса, и поежилась. В ногу ей что-то ткнулось и глухо заворчало.

Света не умела визжать. При виде таракана или уховертки она молча отпрыгивала назад и на несколько секунд крепко зажмуривалась, надеясь, что за это время гнусная тварь рассосется сама собой. Обычно подобная тактика себя оправдывала. Если же насекомое попадалось непонятливое, она капитулировала, оставив врага на захваченной территории.

Вот и на этот раз Света, не издав ни звука, воспроизвела прыжок кенгуру, наступившего на сколопендру. Настоящий кенгуру позавидовал бы ее скачку. Возможно, он даже покинул бы саванну навсегда, не выдержав удара по самолюбию.

Но за спиной были не просторы Австралии, а узкий коридор, заставленный коробками. Задом Света врезалась в коробку, и пирамида, пошатнувшись, обрушилась.

Когда на шум вернулся Дрозд, Света сидела на полу, потирая макушку, а вокруг лежали рассыпавшиеся журналы.

– Ушиблась? – Он поднял ее одним рывком. – Что случилось?

– На меня кто-то рычал!

Издалека недовольно позвали:

– Что вы там копаетесь? Можете не раздеваться.

– Мы только обувь снимем! – крикнул в ответ Дрозд. И обернулся к Свете: – Кто рычал?

– Я сама хотела бы знать!

Дрозд осмотрелся и пожал плечами:

– Тебе точно не показалось?

Света наклонилась, чтобы собрать журналы, и получила ответ на свой вопрос.

– Ой! Вон оно! За шкафом!

Дрозд присел на корточки и с неподдельным изумлением уставился на животное, таращившееся на них из угла.

– Ё-мае! Кто-то скрестил жабу с бульдогом!

Существо, сидевшее в углу, ухмыльнулось во всю пасть.

– Хорошая собака, хорошая, – успокаивающе проговорил Алексей.

– Ты себя уговариваешь или ее? – Света на всякий случай встала у него за спиной. – Это вообще не собака! У нее нет лап!

Но существо лениво поднялось, и стало видно, что лапы у него все-таки имеются. Как и полагается, четыре штуки, правда, все – исключительной кривизны. Переваливаясь, животное побрело в комнату, а Дрозд и Света последовали за своим новым провожатым.

– Почему он такой бело-розовый? – шепотом спросила Света.

– Может, альбинос?

– Тогда глаза должны быть голубые. Кажется.

Существо обернулось и укоризненно уставилось на них. Поворот головы дался ему с трудом – мешали толстые складки кожи.

– Черные, – вполголоса констатировал Дрозд. – Не альбинос.

Пес отвернулся и с трудом двинулся дальше.

– А почему он такой толстый? – не успокаивалась Света.

– Кушает много. Аппетит хороший, значит.

– А почему у него бородавки?

Дрозд не успел ответить – они вошли в комнату.

Это была небольшая гостиная, стены которой когда-то давно оклеили красными обоями с крупными золотыми лилиями. За много лет золото выцвело. Теперь лилии напоминали не монарший цветок, а следы гуся, криво прошедшего по стенам.

Потолок по чьей-то странной прихоти тоже закрыли обоями. Быть может, дизайнер планировал создать эффект королевских покоев, но в этом случае он жестоко просчитался. Его творение больше походило на обитый тканью ящик или шкатулку. Человек в первые несколько секунд испытывал здесь слабый приступ клаустрофобии, усугублявшийся тем, что окна были плотно зашторены.

У стены скалилось желтыми клавишами пианино. Возле него громоздилась невнятная куча тряпья, от которой Света постаралась встать подальше.

Сам хозяин сидел в широком резном кресле посреди гостиной. Вернее было бы сказать – утопал. Кресло с высокой спинкой, похоже, когда-то служило реквизитом в спектаклях по Шекспиру и предназначалось для царственных особ.

Якобсон напоминал царственную особу не больше, чем его собака – борзую. Он был мал, лыс и невообразимо толст. Актер не отличался худобой даже на старых записях и снимках. Но теперь он выглядел так, словно за прошедшие десять лет только и делал, что предавался чревоугодничеству.

– Здравствуйте, Марк Самуилович, – пролепетала Света. Пораженный Дрозд едва сумел выдавить что-то нечленораздельное.

Животное неторопливо направилось к хозяину и шмякнулось у его ног, словно ком теста, кинутый хозяйкой на пол. Стоило им оказаться рядом, невероятное сходство бросилось Свете в глаза.

– По-моему, они родственники, – еле слышно проговорил Дрозд, подумавший о том же.

– Эг-хм! – Старик откашлялся и подозвал их к себе властным движением. На нем был плотно запахнутый темно-синий шелковый халат с широкими рукавами, которые заколыхались, когда он махнул рукой.

Света и Дрозд подошли ближе и наткнулись на два крошечных стульчика, выстроившихся перед креслом.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, – милостиво разрешил Марк Самуилович.

Последний раз Свете доводилось сидеть на таких стульях в детском саду. Она осторожно опустилась на свой, разрисованный под хохлому. Дрозд криво усмехнулся и сел рядом. Теперь они взирали на Якобсона снизу вверх, как школьники на учителя.

– Итак, – хозяин послал Свете снисходительную улыбку, – чем я могу быть вам полезен?

Света быстро оттарабанила название журнала и сразу перешла к делу.

Стоило ей упомянуть «Хронограф», как с лица старика сползла притворная любезность, а глаза яростно сверкнули. Он приподнялся, вцепившись пухлой рукой в подлокотник.

– А-а, мародеры! – взвизгнул он неожиданно высоким голосом.

– Мы? – испугалась Света. – Что вы, Марк Самуилович!

– При чем здесь вы?! Они, эти мерзавцы, укравшие у меня все, что я имел! Мою славу, моих зрителей, мои роли! – Он потряс кулаком, грозя невидимым мерзавцам. – Только талант у меня остался, ибо талант оказался им неподвластен.

– Почему мародеры-то? – хмуро спросил Дрозд, мысленно выразившийся нецензурно в адрес своего приятеля, отправившего их к старому маразматику. Лера Белая вряд ли знала, в каком состоянии пребывает актер.

– Потому что это была война, молодой человек! Я потерпел в ней поражение.

Якобсон вскинул голову и выдвинул подбородок вперед, точно главнокомандующий перед решающим сражением. Во всем его облике вдруг вспыхнуло достоинство и даже величие – величие обреченных. Все-таки он был хорошим актером, этот старикан, выглядевший карикатурой на Шалтая-Болтая.

Но главнокомандующего Якобсон изображал недолго. Минута – и он снова рухнул в кресло, трагически закрыв лицо руками. Пес у его ног поднял брылястую голову и заскулил.

– Да, Эдмон, да, мой мальчик, – тут же засюсюкал старик. – Только ты со мной остался, ангел мой! Все отвернулись. Лишь собачья преданность неизменна.

Он погладил животное по голове, и пес, успокоившись, вновь повалился на бок. В глазах старика, обращенных к питомцу, блеснули слезы. Одна мутная капля стекла по щеке.

Марк Самуилович застыл на несколько секунд – брошенный всеми старик, протянувший руку к любимому псу. Перед Дроздом и Светой была воплощенная трагедия старости.

И тут пес подвел. Закрыв глаза, он блаженно хрюкнул и дрыгнул задней ногой – ни дать ни взять свинья, добравшаяся до лужи. Градус трагизма в помещении резко снизился.

Якобсон отреагировал быстро. Рассмеявшись, он похлопал пса по морде и закинул ногу на ногу.

– Н-да, веселенькое было сраженьице! – протянул он с интонацией старого солдата, травящего байки в придорожном трактире. – Но им тоже здорово досталось. Как в анекдоте: окружили крокодилы обезьяну и говорят… Хе-хе! Хе-хе-хе-хе! Ах-ха-ха-ха!

Он зашелся в хриплом кашле.

Дрозд вскочил.

– Принести воды?

Но Марк Самуилович замахал на него руками.

Еще три минуты они были вынуждены терпеливо наблюдать, как старик откашливается, вытирает слезы, открывает рот, и снова откашливается.

Дрозд наклонился к Свете и шепнул ей на ухо:

– Вот как помрет он на наших глазах, и что будем делать?

– Не помрет, – прошелестела она. – Это все голое притворство. Он пока пробует маски, никак не выберет одну, на которой нужно остановиться. Штук пять уже перепробовал, по моим подсчетам.

– Черт, а ведь точно. Ну, шутник…

Якобсон, наконец, откашлялся и вытер слезы тыльной стороной руки.

– Что вы хотите от меня! – надтреснутым голосом воскликнул он. – Летописи пишут победители, а не побежденные. Если я расскажу то, что знаю, вам никогда не позволят опубликовать ваш материал.

– Длинные руки врагов? – очень натурально испугался Дрозд.

Света пихнула его локтем.

– И не только руки, молодой человек! – многозначительно заверил Марк Самуилович. – Не только руки!

– Стесняюсь спросить, что еще? – встревожился Дрозд, игнорируя Светины тычки. – И стоит ли об этом при дамах?

Старик подался к нему.

– У них длинные языки! Вас опорочат! Хула побежит впереди, и вы не сможете пробить стену лжи и поклепа. О, что обо мне говорили! Как меня поносили в «Хронографе»! А ведь у них до сих пор нет никого, кто мог бы заменить меня! – Он горделиво выпрямился. – Я хочу сказать, нет актера моего уровня. Не подумайте, что я так уж бесконечно талантлив… – Он скосил глаз на слушателей.

– Не подумаем, – простодушно заверил Дрозд, и Якобсон помрачнел.

– … но масштаб свой я осознаю! Ни-ко-го! Вы понимаете? Сколько они ни бились, им не удалось вырастить в стенах театра равнозначную фигуру.

– А как же Стрельникова? – быстро вставила Света.

Ее вопрос произвел сильное впечатление. Марк Самуилович отшатнулся, будто его ударили, и тяжело задышал.

– Стрельникова? Стрельникова?!

Обильные щеки старика начали наливаться краснотой. Казалось, Света с Дроздом наблюдают ускоренную запись созревания яблока. Пес, чутко уловив перемену настроения хозяина, с тихим рычанием вздернул верхнюю губу.

– Вы… смеете… эту… эту…

Он тщетно пытался подобрать приличное слово, хватая воздух ртом. Глядя на него, Света испугалась уже всерьез – это не было похоже на игру.

– Эту распутную особу? Эту блудницу? – хладнокровно подсказал Дрозд.

– Леша! – взмолилась Света.

– Подожди, – отмахнулся Дрозд. – Мы должны установить истину.

У старика наконец-то прорезался голос.

– Истину?! Истина состоит в том, что в актерской табели эта бесчестная торговка стоит на десять ступеней ниже меня. И равнять нас, нас!

Он взмахнул рукой, показывая, что не может даже приблизительно охарактеризовать степень падения тех, кто ставит их рядом.

Дрозд хотел что-то спросить, но Света опередила его. Ее любовь к точным определениям требовала ясности.

– Почему торговка?

Якобсон гневно сверкнул на нее очами, но все-таки снизошел до ответа.

– Потому что она продает свое тело в обмен на некоторые блага. Или вы думаете, она стала примой благодаря своему таланту?

Он вытер пот со лба, понемногу успокаиваясь.

– Коалиция! Вот что они создали! И настраивали против меня остальных. Не желали понимать, что Анна слишком стара, что она далеко не красива. А ведь были и другие, куда более достойные…

Взгляд его затуманился. Марк Самуилович погружался в воспоминания.

– Скажем, Люсенька… – пробормотал он. – Снежинка! Фея! Не то, что ваша Анна – унтер-офицер в юбке.

– Она вовсе не наша. – Дрозд вытащил из кармана блокнот и открыл его. – Марк Самуилович, мы не меньше вашего заинтересованы в том, чтобы рассказать правду нашим читателям.

Бывший актер вздрогнул и вышел из оцепенения. На лице его отразилось сомнение.

– Да, конечно, но…

– Но? – удивился Дрозд.

– Не будет ли это расценено как клевета? Ведь формально я не имею доказательств…

– Обещаю: никаких фамилий. Вы не будете фигурировать как наш источник.

Якобсон с сомнением посмотрел на них и опустил взгляд на собаку.

– Эдмон! Что скажешь? Послужим справедливости?

Пес поднял голову и утробно ухнул. Это уханье лишь отдаленно напоминало лай. Похожие звуки маленькая Света когда-то извлекала из пустой дождевой бочки, бросая в нее твердые комья земли.

– Ну что ж, записывайте, молодой человек, – разрешил Якобсон. И осклабился, будто бы в предвкушении длинной приятной беседы.

Приятной беседы не получилось. Получился монолог, изредка прерываемый вопросами Дрозда. Алексей направлял Марка Самуиловича на верный путь, когда тот слишком уж далеко отходил от темы.

Старик, который, как подозревала Света, все это время кривлялся, взял шутовской тон. Несколько раз с его языка срывались скабрезности, над которыми он сам же и хихикал, не обращая внимания на слушателей. Сальности были им противны, но говорить об этом старому актеру не имело смысла.

– Романчик они крутили, – поведал Марк Самуилович, сложив на животе белые ручки. – Анна с Рыбаковым. Влюблена была в него как кошка! Пантера! Львица! Все готова была бросить и идти за ним пешком, голодная и босая. Но ведь она на пять лет его старше, а это, я вам скажу на минуточку, приличная разница. Будь я в возрасте Олега, считал бы ее старухой. Да она и есть старуха, циничная и расчетливая! Холодна в жизни и лишена божьей искры на сцене.

Дрозд и Света услышали, что Стрельникова выжала из Рыбакова все, что можно. В каждой пьесе он прописывал для нее самую выигрышную, самую яркую роль.

Но Виктор Стрельников был против связи Олега с его сестрой. Очень быстро его молчаливое противодействие перешло в протест.

– Витька всегда имел большое влияние на Анну. Что вы хотите – он ее практически сделал своими руками!

Света так и не поняла из рассказа старика, за что Виктор невзлюбил Рыбакова. На прямой вопрос Якобсон ответил уклончиво – похоже, сам не знал ответа. Но обстановка в театре накалялась с каждым днем.

– Что уж Виктор ей внушал, мне неизвестно. Может, запрещал понапрасну расходовать силы души, чтобы целиком отдаться творчеству. Витенька-то сам у нас известный аскет! Или импотент, смотря с какой стороны посмотреть, хе-хе… Но после его нравоучений она ходила бледная и кусала губы.

– Его запрет касался только Рыбакова? – вдруг спросил Дрозд.

Старик непонимающе взглянул на него.

– Наверняка у Анны были и другие романы, – пояснил Алексей. – К ним Виктор относился так же, как к роману с Олегом?

Марк Самуилович пожевал губами.

– Вообще-то нет, – признал он. – Никак он к ним не относился, будто это его и не касалось. А ведь Анна много еще с кем шашни крутила, всех не припомню.

«Тогда объяснение о расходовании душевных сил не подходит, – поняла Света. – Поэтому Лешка и спросил. Стрельников отчего-то был настроен именно против Рыбакова».

В чем бы ни заключалась причина, напряжение между примой, режиссером и автором нарастало. Все ожидали стычки, драки, убийства – чего угодно, лишь бы это положило конец происходящему.

И, наконец, гром грянул. Кто-то из своих (Света предположила, что сам Марк Самуилович) передал Анне Васильевне последние слухи. Слухи касались личной жизни Олега Рыбакова и его якобы существовавшей связи с одной из молоденьких актрис.

– Олег был видный мужчина, интересный. На него обращали внимание. Среди нашей актерской братии он казался… м-м-м…спокойным? Нет, не то…

– Надежным, – подсказал Дрозд.

– Да, надежным. Наверное, это и привлекло к нему Анну. Когда вокруг бурлят страсти, хочется ухватиться за скалу. Но и к ней мужчины тянулись, не буду отрицать.

– Вы же сказали, она была на пять лет его старше, – уличила Света. – Почти старуха.

– Немолодое тело, морщины, седина, тлен… – развил образ Дрозд.

Марку Самуиловичу пришлось пойти на попятный:

– Я говорил о своем вкусе. Он у меня слишком изысканный. Но многие в театре были влюблены в нее без памяти и, полагаю, влюблены по сей день. Она умеет приручать мужчин и вызывать в них стойкие чувства – уж не знаю, как ей это удается. Лично мне всегда претила ее жесткость. Женщина должна быть подобна свежевыпеченной булке – мягкой, ароматной, воздушной… А не гвоздю, если вы понимаете, что я имею в виду.

Стрельникова не стала устраивать с Рыбаковым ссору на людях. «Слишком гордая», – с осуждением пояснил Марк Самуилович. Анна поняла, что все вокруг ждали от нее сцены ревности и весьма огорчились, когда их лишили зрелища. Но совладать с собой полностью прима не смогла и на репетиции работала из рук вон плохо.

Вот тогда-то Виктор Стрельников и вышел из себя. Он долго сдерживался, а репетиция стала последней каплей.

– Ах, как он наорал на нее! – Якобсон с удовлетворением потер ладони. – Учинил прилюдную расправу, вылил, голубчик, все, что накопилось. Наш Витенька бывает весьма остер на язык. А когда подошел Рыбаков, досталось и ему. Славная, славная вышла разборка!

– И чем все закончилось? – спросила Света.

– Репетиция, конечно, была сорвана.

– А глобально? – уточнил Дрозд.

– Стрельниковы помирились. Виктор с Рыбаковым, впрочем, тоже. Или сделали вид, что помирились. – Старик подмигнул ему. – Выгода у деловых людей на первом месте!

– Значит, Стрельников извинился?

– А почему бы и не извиниться, если не прав? А если прав, тем более можно просить прощения. Ты ничего не теряешь, а сопернику приятно…

Он заметно подчеркнул «соперника». И вновь подмигнул, теперь уже адресуясь Свете.

«Вот ведь старый пакостник, – неприязненно подумала она. – Какой еще «соперник», когда Виктор – родной брат Анны? Намекает на всякие мерзости и сам же ими упивается».

А Марк Самуилович, покончив с любовными страданиями Стрельниковой, перешел к жизнеописанию ее брата.

Стариком до сих пор владели сильные чувства по отношению к человеку, выгнавшему его из театра. За десять лет ненависть ничуть не уменьшилась. Он обвинял Виктора в растратах, кражах, взятках – во всех махинациях, какие только мог сочинить. Чем дольше Света и Дрозд слушали Якобсона, тем очевиднее становилось, что все это небылицы. Марк Самуилович держался старой версии, придуманной много лет назад. Сейчас она выглядела не менее нелепой, чем тогда.

Дрозд незаметно толкнул Свету ногой: «Пора заканчивать». И спросил:

– Марк Самуилович, вы забыли кое-что рассказать. После того инцидента на репетиции Рыбаков и Стрельникова перестали встречаться?

Якобсон наморщил лоб.

– Не помню… А, впрочем, да. Перестали. Рыбаков держался в стороне и как-то охладел к Анне. Но помани он ее – и все бы закрутилось заново.

Больше им не удалось ничего выжать из старика. Он сворачивал на рассуждения о своей роли в жизни театра, пересказывал исторические анекдоты и наконец понес совсем уже откровенную чушь.

Дрозд захлопнул блокнот и поднялся.

– Большое спасибо за ваш познавательный рассказ.

– Пожалуйста, пожалуйста, голубчики. – Марк Самуилович выложил всю подноготную давних врагов и теперь благодушествовал. – Когда выйдет ваша разоблачительная статья?

– Мы вам позвоним, – уклонился от ответа Дрозд. – Можно вопрос, не относящийся к делу? – И, не дожидаясь разрешения, спросил: – Зачем вы нас посадили на эти стулья? Чего вы добивались?

«Ну, сейчас Якобсона понесет, – ужаснулась Света. – Наверняка запоет о контакте между зрителем и актером, о дистанции… Напрасно Лешка это затеял».

Но вместо того, чтобы снизойти до объяснения, Марк Самуилович неожиданно смутился.

– Это ни в коем случае не с целью унизить вас, – забормотал он, отводя глаза. – Видите ли, у меня есть кресла, и даже стулья… То есть были. Но Эдмончик питает к ним слабость.

Эдмончик поднял голову и вновь жизнерадостно оскалился. Свете показалось, что в пасти у него, как у акулы, шесть рядов зубов.

– Он что, погрыз их? – догадалась она. И тут же вспомнила Тихона, с появлением которого одной диванной обивкой в ее доме стало меньше.

Якобсон кивнул.

– Все что ли? – не поверил Дрозд.

– Ну почему же все… Кое-что осталось. Вот, пожалуйста, посмотрите сами.

Он колыхнул щеками в сторону фортепиано. Света подошла ближе к бесформенной куче. Снизу из кучи торчало что-то, отдаленно напоминавшее резной подлокотник.

– Это что, кресло?

– Было, – уныло признал хозяин. – И не так давно.

Дрозд по-новому взглянул на пса. В его глазах мелькнуло уважение.

– А почему вы ему не запрещаете? – наивно удивилась Света.

Якобсон поджал губы.

– У вас есть животное?

– Есть.

– Вы ему что-то запрещаете?

– Ну, конечно!

– И что, оно слушается?

Света запнулась.

– Э-э-э… нет, – призналась она под насмешливым взглядом Дрозда.

– Вот и не задавайте тогда глупых вопросов, – отрезал Марк Самуилович.

Когда они выезжали из двора, по радио крутили песню Леры Белой «Синдром клопа». Запись была с концерта, и до них доносился дружный рев поклонников, подпевавших припеву: «Море! А на море суша! А на суше пальма! А на пальме клоп сидит и видит море! А на море суша! А на суше пальма! А на пальме клоп сидит и видит…»

Этот бесконечный стишок Светлана помнила с детства и меньше всего ожидала, что из него можно сделать ноту протеста офисного планктона.

– Включи погромче, а? – попросил Дрозд. – Там дальше речитатив, я его никак не разберу.

Света прибавила звук.

– Наслаждайся.

«А кого-то ждет свидание, купание в субботу! – затараторила Лера. – Но ты сидишь на своей пальме и строгаешь отчеты. Тебе пришлось ползти наверх, и это было непросто, но ты видел перспективы карьерного роста. Теперь оттуда видно море, берег, чайки, понтон и ты отныне важный клоп, а не какой-то планктон!»

– Можешь выключать, – разрешил Дрозд.

– Уверен? Там дальше будет про трансцендентальную тоску клопа и утрату смысла жизни. Клоп хочет искупаться в море, но не может, потому что для этого нужно лезть вниз.

– Да и черт с ним. В какое-то странное направление уходит твоя Лера. Это все довольно вторично.

– Экспериментирует, – оправдала Света певицу. – Ты слишком многого от нее требуешь. Какая конкуренция самая тяжелая, знаешь? Конкуренция с самим собой. Лере еще долго будут ставить в пример ее же собственные песни вроде «Двести двадцать вольт». Она пытается уйти от того, что делала три года назад, и тебе, как музыканту, это должно быть понятно.

– Мне понятно… – Дрозд задумался на несколько секунд. И когда Света уже была готова выслушать взвешенное мнение о тенденциях в музыкальном развитии певицы, решительно закончил: – Мне понятно, что я жрать хочу, как из пулемета. Поехали, перекусим, пока есть время.

Если Света хотела описать какое-то место в Москве, она говорила так: «Это на Садовом, неподалеку от дома с мозаикой, там еще справа сквер с голубыми елями».

Если Дрозд хотел описать какое-то место в Москве, он объяснял: «Это между «Сырной дыркой» и «Оладушками», если идти пять минут вглубь от бывшей столовки номер семь».

Он ориентировался в столице не хуже мыши в буфете, знающей, где можно достать кусочек пряника, печенье, а то и пастилу, а где стоит обойти рассыпанную отраву. Он держал в памяти невероятное количество кафе, ресторанчиков и простецких забегаловок, где можно было купить беляш «как из детства» или съесть, обжигаясь, тарелку горячих, вкусных до умопомрачения пельменей. Дрозд не был гурманом, а всем прочим блюдам предпочитал жареную картошку с лисичками в сметане. Но, бродя с ним по Москве, можно было не беспокоиться о том, где поесть и как после этого остаться здоровым.

На этот раз он привел Свету в маленькое кафе, выдержанное во французском стиле. Столики в зале стояли плотно друг к другу, а Света терпеть не могла есть в тесноте. Но Дрозд, не останавливаясь, проследовал дальше и вышел во второй зал, где в дальнем уголке, у окна, обнаружилось уединенное место. На подоконнике буйствовала красная герань, солнце теребило листья, а стеклянные солонка с перечницей отправляли друг другу солнечные зайчики.

Света с удовольствием опустилась в кресло.

– Чудное местечко. Почему этот столик не занят?

– Потому что здесь герань, – усмехнулся Дрозд.

Он раскрыл меню и углубился в изучение супов.

– Ну и что?

– Не всем посетителям нравится запах. Некоторые жалуются, что он отбивает аппетит.

– Почему же тогда ее не уберут?

Дрозд с сожалением оторвался от изучения холодных закусок.

– Невнимательное ты существо, Света. А еще фотограф. Как называется это заведение?

И снова углубился в меню, пока она пыталась вспомнить, как выглядела вывеска над окнами.

Сами окна вспоминались хорошо. Бело-синие полосатые маркизы над ними – тоже. А вот вывеска…

– Неразборчивое что-то красными буквами, – сформулировала наконец Света.

– Интересное название для кафе. Но нет. Попробуй еще раз.

Света засмеялась.

– Ты же понял, что я имела в виду!

– Что, сдаешься?

– Сдаюсь!

– Вдвойне невнимательное, – упрекнул Лешка. – На, любуйся.

И сунул ей под нос второй экземпляр меню, на кожаной обложке которого было вытиснено название кафе.

– Ле петит гераниум, – с трудом прочла Света по-французски. – А, «Маленькая герань»! Вот почему цветы!

– Не «лепетит гераниум», а «ле пти жераньюм». Да, именно поэтому. Так, супы… Луковый, грибной, тыквенный… Кстати, тыквенный здесь очень неплох.

– Закажи мне, – попросила Света. Не хотелось углубляться в меню, разбираться в ингредиентах, а хотелось сидеть здесь, в безмятежном уголке, и вдыхать терпкий аромат листьев.

Она любила герань. Как и все, создававшее в доме эффект уюта. «Вот взять кактус, – думала Света. – Кактус может жить у кого угодно. У одинокого сисадмина, например, или у молодой девушки, которой подарили кактусенка. А герань – нет. Если смотришь на окно и видишь там горшки с геранью, значит, в доме есть хозяйка. Она печет пирожки, разводит цветы на окне и… Что еще? И вышивает!»

Мысли о вышивке вернули Свету к Стрельниковой. Дождавшись, пока Дрозд сделает заказ, она спросила:

– Как ты думаешь, он нам поверил?

– Кто, Якобсон?

– Да. Что мы журналисты.

– Черт его знает. – Дрозд повертел в руках стеклянную солонку, разбрызгивая солнечные искры. – Я в нем т�


Источник: http://e-libra.su/read/369211-kotov-obizhat-ne-rekomenduetsya.html



Закрыть ... [X]


Новинки детских игрушек 2017 купить в интернет Выкройки головные уборы

Вышивка бисером на кофточках Конспекты занятий по духовно-нравственному
Вышивка бисером на кофточках Cached
Вышивка бисером на кофточках Алмазная вышивка и как быстро овладеть техникой
Вышивка бисером на кофточках Всё самое модное, интересное и вкусное вы найдёте
Вышивка бисером на кофточках Выкройка-основа женского платья от Анастасии
Вышивка бисером на кофточках Вышивка подушки крестом и лентами: ковровая
Вышивка бисером на кофточках Вязание для начинающих. Уроки вязания
Вязаное платье на новорожденную Вязаный конверт для новорожденного с капюшоном Вязание Дизайн ногтей, фото ногтей, рисунки на ногтях Как связать шарф-снуд - m Маникюр: Простые рисунки на ногтях в домашних условиях: фото Одежда для тильды От звука к букве. Модифицированная программа по Пожарная безопасность в ДОУ